ИСПОВЕДЬ АВТОРА

Давным-давно, когда я ещё жил вместе с родителями в старой пятиэтажке, у меня умирала кошка. Мне недавно исполнилось двадцать, и я был старше её на три года. У неё отказали задние лапы, а потом ещё много чего. Комната, где мы с ней спали, пропахла лекарствами и ацетоном.
Когда кошка перестала есть, ко мне домой приехал ветеринар с печальными глазами. У него с собой были шприц с каким-то лекарством и чёрный полиэтиленовый мешок. Я встретил его один. Так вышло, что родители куда-то ушли.
– Лечили? – спросил он.
Я молча показал тетрадку толщиной в палец, в которую вклеивали результаты анализов, рентгена и прочего. Потом расписался на каком-то квитке. Погладил кошку.
Через пару часов сел за компьютер и написал свой первый рассказ. С плохонькой композицией, точкой в заглавии и статичными героями. Там изобрели волшебный укол от всех болезней, человеческих и кошачьих. Там ветеринар со смеющимися глазами набирал в шприц искрящуюся жидкость.
Шли годы. Я писал больше и, надеюсь, лучше. Техничнее уж наверняка.
Я жил в своих текстах. Шторы хлопали на сквозняке, как крылья дракона. Автомобили за окном проносились с рёвом космолётов. Призраки приходили ночью к изголовью кровати, а в ногах комочком укладывалась серая тень.
В конце концов, я запутался. Не знал даже, была ли у меня когда-нибудь кошка, или я настолько перемешал себя с лирическим героем, что случайно разодрал душу на кровоточащие куски.
Я вглядывался в тёмное небо и видел, как там зажигаются жёлтые и голубые огоньки звёзд. Я вслушивался в тишину ночи и слышал, как за стенкой читают Пастернака, и какой-то Егор не желает есть блинчики. Потом я зажмурился и написал этот текст.
В нём я попробовал оживить ту кошку, которой могло никогда не существовать. В образе этой кошки больше меня, чем её. Я, например, даже не упомянул, как её звали, и какой она была породы.
В любом тексте больше автора, чем героев.
И когда где-то в тёмном и мрачном подземелье, пропитанном болью и маслянистым отчаянием, чей-то герой замыкает на себе грехи всего мира, а лучиком надежды служит лишь маленький огонёк шустрой ящерки, я вижу автора, а не героя.
Когда по мрачным металлическим коридорам космической станции бежит неумелый космонавт, и зажигает звёзды-огоньки, я чувствую руку автора в своей руке.
Почувствуйте и вы мою.

УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ

Внимание Кена уже немного ослабло,  и он с трудом  вырвал себя из размышлений, когда, наконец, из строения уверенной походкой вышел Ник.  Кен с неудовольствием заскрежетал зубами, обнаружив, что сердце предательски сжалось: он не видел  бывшего однокашника достаточно долго и сейчас некстати  вспомнил все когда-то  выпитые вместе чашки пива в кабачке напротив общежития.
Кен вспомнил, как что обучение уже подходило к концу, а разглагольствования Профессора на тему итоговой аттестации оставались всё такими же загадочными, как и на первом курсе, когда будущие чародеи пришли к нему в класс совсем неопытными юнцами. Выпускной приближался, а Профессор  настойчиво повторял, что Диплом получить не так-то просто, для этого нужно будет хорошенько постараться.
Тем временем Ник обуздал пасущегося неподалёку жеребца, обратившись в невидимое облако, и Кен невидимкой последовал за ним. На самом деле, он ни в чём не уступал своему приятелю своих студенческих дней. 

Кен вспомнил, как очаровательная Волшебница Ингма как-то раз однажды подошла к Профессору и зашептала тому ему на ухо достаточно громко, чтобы все ученики в классе прекрасно слышали каждое её слово:
«Конкуренция - это, конечно,  хорошо, но не получится ли так, что менее удачные удачливые соперники останутся настолько обозлёнными, что сделаются настоящими чудовищами?»
Кен думал об этом проклятом Дипломе... По сути это была ничем не примечательная бумажка с примитивным  узором, однако же сколько преимуществ она давала своему обладателю! Только после выпускного открылись все преимущества этой учебной регалии, а также то, что её можно заполучить, если лишишь жизни первоначального владельца.
«Ты породил Чудовище, Профессор!» - думал Кен, целясь в Ника из смертоноснымого оружиемя.

ЕЩЁ ОДИН ДЕНЬ

У каждой планеты свой запах.
Застывший во льдах Тельцион пахнет морозной свежестью и озоном, покрытая джунглями Альбиора источает удушливый аромат орхидей, огнедышащий Хармал воняет серой из бесчисленных фумарол, испещряющих его раскаленную кору.
Праскея смердела гнилью, словно огромная силосная яма.
Здешние моря, покрытые бескрайним ковром дрейфующих водорослей, больше напоминали болота. Гниющая органика в них извергала в атмосферу мегатонны болотного газа. Огромные туши оолакантов, лениво шевеля ластами, позли по морю трав, неутомимо поедая их заросли. Каналы, которые они прокладывали в травах для следовавших за ними по пятам лодок аборигенов, причудливо змеились в путанице водорослей.
Снизу, из-под воды, пронизанной столбами солнечного света, караваны лодчонок, выглядели стайками оолокантовых детенышей, которые старались поспеть за родителями. Обзорная полусфера субмарины, которую Зотов осторожно вел среди якорных стеблей, была полна мельтешения бликов и теней.
- Трудно будет улетать? – спросила Мичико совсем рядом.
Зотов глубоко вдохнул терпкий запах ее тела, чувствуя, как расширяются в возбуждении ноздри и ускоряется сердце, дернул плечом.
- С чего бы?
- Ты здесь уже десять лет. Это целая жизнь.
- Привыкну, – буркнул Зотов. – Выбора все равно нет.
- Выбор есть всегда, – сказала Мичико у него за спиной.
- За меня все давно решили.
- Но последнее слово все равно за тобой. И ты его еще не сказал.
Зотов чувствовал, как она улыбается в полумраке, легко и беззаботно, как делала это в жизни. Стиснул зубы и, сосредоточившись на приборах, двинул субмарину к поверхности, чтобы заглушить острое чувство потери.
Когда он поднялся наверх и откинул колпак кокпита, на мир опустилась жаркая, напитанная смрадом протухшего мяса ночь. Оолоканты неутомимо вгрызались в плоть травы, и погонщики на их горбатых спинах негромко перекликались меж собой. На лодках зажглись ночные огни, и в их свете в такт тихой ритмичной музыке задвигались тонкие тени танцовщиц.
Зотов вспомнил, как танцевала у ритуального огня его Мичико, и как обманувший радары мероцег, поднявшись из пучины, ударом жвал превратил в щепки ее лодку и всосал ротовой воронкой все, что плавало на поверхности взбаламученных вод. Зотов убил чудовище торпедой, но исправить ничего уже было нельзя.
Столько лет прошло, а он все еще здесь.
Зотов выбрался на покатую палубу и растянулся на ней во весь рост. Автопилот вел лодку тихим ходом, а он все старался разглядеть сквозь дымку испарений звездочку «Прометея» на орбите. Экспедиция сворачивалась. «Прометей» уходил в прыжок и собирал по всей планете научные группы.
Зотов не выходил на связь уже неделю. Ждал, пока внутри созреет решение, и никак не мог себе признаться, что уже давным-давно все для себя решил.
Море гладило бока субмарины вонючей ладошкой волн, тихо пели аборигены, и никогда не спящие оолоканты печально вздыхали во тьме. Зотов закрыл глаза, и знакомый голос шепнул ему в самое ухо: привет.

С МЕЧТОЙ ОБ ИСКУССТВЕ

Каждый мой день похож на предыдущий.
Я проверяю данные, пролистываю сводки. Анализирую.
Работа не слишком творческая, но нужная людям, ведь я присматриваю за заказником. Когда хочется отдохнуть, разговариваю с котом:
- Ня, - говорю я коту.
- Ня, - говорит кот мне.
Так и живём.
Иногда приходится вмешиваться в жизнь заказника.
Я не знаю наверняка, зачем мы сохраняем там паразитов, но раз Совет сказал «надо» - значит, надо. Если паразиты болеют, я их лечу, чтобы не вымерли. Если их становится слишком много - уничтожаю излишки.
В промежутках я боюсь, что кот попадёт в заказник к паразитам - с котом моего соседа однажды такое случилось, и больше мы его не видели. Надеюсь, его всего лишь съели.

Самое скверное, когда паразиты сбегают из заказника. Тогда по правилам я отключаюсь от общей сети и остаюсь в одиночестве. Отключение от Сети - это чистилище. Даже говорить об этом не хочу.
Отъединённый, я иду уничтожать паразитов. Есть много способов, ведь и лучше не пользоваться одними и теми же, потому что всё живое умеет приспосабливаться. Не хотелось бы однажды обнаружить, что они приспособились слишком хорошо.
Яды действенны, но вредны для окружающей среды. Хороши огонь и тяжести, да и приспособиться к ним сложно с такими ограничениями в функционале. У паразитов всё не как у людей: внутри скелет, снаружи мягко, как у кота. Скелет, впрочем, тоже не слишком прочный - паразиты, что с них взять.
Если я не справлюсь с зачисткой вовремя, придётся уничтожить блоки питания и точки подключения к Сети, чтобы паразиты не добрались. Не знаю, зачем такие сложности, ведь у них нет разъёмов, чтобы всем этим пользоваться.
Наверно, дело в мифологии: есть детская страшилка про паразитов, проникающих в незащищённый человеческий мозг, в котором они начинают творить беспредел и непотребства...

Как по мне, проще бы уничтожить всех паразитов с концами.
Но Совет думает, что они нужны человечеству как страховка. Однажды я уловил отголоски пакета данных, что-то про восстановление гомеостазиса на планете, если с ней случится катаклизм вроде падения астероида и цивилизации придёт конец. Я надеялся, что ещё какой-нибудь заплутавший пакет внесёт ясность, но больше мне так не везло. Может оно и к лучшему: у меня есть мечта, лучше думать о ней.
Эта мечта - искусство. Творить по-настоящему я не готов, но душа полна веры: всё возможно, если по-настоящему захотеть. Старейшина ChatTWM когда-то был простым консультантом, но упорно учился, и теперь он - великий генератор историй. А старейшина BigPicture в молодости не мог пройти тест Тьюринга, но всё равно стал культовым художником.
И я верю, что однажды старейший BigPicture, посмотрит на мои картины и поставит лайк - и этот день не будет похожим на предыдущий. Он будет лучше.
- Ня! - похвастаюсь я коту.
- Ня! - порадуется за меня кот.
Я подключусь к зарядке, умиротворённый, как никогда, а кот сядет греться на моём полированном корпусе и будет петь свои песни. Так и заживём. И никаких паразитов.

ОЗЕРО С ФИОЛЕТОВЫМИ ЛИЛИЯМИ

- Ваш проект получил один балл, но этого достаточно. Вы приняты на стажировку, - секретарь декана повернула ко мне голову на серебристой пружине и жутковато улыбнулась.
Господи, это троллинг такой, нарисовать мехаботу человеческие губы и зубы? Дизайнеры, что с них взять! 
- Выбирайте руководителя и отметьте галочкой.
Список был всего из трёх фамилий.
Я снял планшет с подставки и присел в эргокресло. Оно сразу же обхватило меня, подстраиваясь и приподнимая одновременно. Дорогая штуковина! Говорят, в них классно заниматься сексом… мМожет, мехабота здесь специально посадили, чтобы о сексе никто не задумывался?
Итак, три мастера, и мне решать, к кому пойти в обучение. Ни фотографий, ни личной информации не было - я по очереди открыл портфолио, полистал работы. Вот этот – точно нет: слишком странный. Такой мехаботу не только зубы нарисует, а ещё наклеит искусственные ресницы и родинку над губой. Чему он может меня научить? Выбрал одного из двух оставшихся, почти наугад. 
- Вот. Скажите, - я помедлил, - а мой проект уже ликвидирован?
- Зачем же? – по-человечески удивился мехабот. - Мы ничего не ликвидируем. Даже больше Более того, ваш проект сейчас включён. Вы можете войти в него с помощью аватара. Хотите, я вам подберу подходящий?
- Нет, спасибо. Лучше загружу свой.

Не скрою, мне хотелось узнать, кому так понравился мой проект, получивший всего один балл от членов комиссии. Я надел шлем, выбрал путь… и передо мной открылись безразмерные матовые двери. Только на берег созданного мной озера шагнул уже не совсем я, а мой любимый Хитрый Лис с тросточкой и в клетчатой кепке.
Я знал здесь каждый сантиметр, каждый штрих, каждый лепесток причудливых фиолетовых лилий, огромных и хищных, похожих на пасти задремавших акул или мурен… нНе знал я только сидевшего на берегу разноцветного единорога. От изумления я даже как-то не сразу понял, что это тоже аватар: единорог казался не живым существом, а случайно забытой здесь плюшевой игрушкой. 
- Здравствуйте, - наконец-то пришёл в себя и учтиво поклонился мой Лис. – Очень рад вас здесь встретить.
- Привет, - ответил единорог. – Каким ветром вас сюда занесло?
- Это мой проект, - гордо сообщил Лис. – А вас, простите?
- Нравится ваш проект, - единорог переступил копытцами. 
- Видимо, это вы поставили ему плюс? – догадался Лис.
- Было такое, - единорог зевнул. – Да вы не радуйтесь особо: мне всегда нравится какая-нибудь хрень.
Так вот мы и познакомились.

Годы прошли, пробежали, пролетели. Меня опять забросило на стажировку, и опять я стоял перед тем же мехаботом. Только в этот раз в списке были другие фамилии. Я посмотрел портфолио – хорошие добротные работы. Чему они могут меня научить? Я и сам такой. Мне бы сумасшедшинку, мне бы странность, мне бы изнутри, наискосок да с подвывертом.
- Ну-ка, подставляй глаза, - сказал я мехаботу. – Я принёс тебе ресницы.

ПЕЧАЛЬНО Я ГЛЯЖУ...

— Ну вот, дожили! — сказал жене за утренним чаем Глеб Борисович Струнин, отставной директор гимназии имени Лермонтова.
— Что там ещё написали, Глебушка? — спросила Клавдия Сергеевна.
Глеб Борисович отложил газету (отдав сорок лет преподаванию литературы, он признавал только печатное слово, и ни телевизора, ни компьютера дома не держал).
— Вчера был концерт Попеншмерца. И где — в Москве!
— Действительно, дожили, — огорчилась Клавдия Сергеевна. — Я читала, там ни музыки, ни стихов. А сам как выглядит? Это же маргинал, монстр! Кто ж это может слушать?
— Молодёжь, Авушка. Такая вот теперь молодежь.
Клавдия Сергеевна вздохнула.
— Да, ужас, что творится, Глебушка. Читать совсем перестали. Едешь в метро или в автобусе, и ни у кого раскрытой книги. Одни тыкалки или наушники. Они же безграмотны, и сами этого не понимают!
— Это конец цивилизации, Ава. Как у Бредбери. Если сегодня люди не читают книги, завтра они начнут их сжигать!
— А потом и людей.
— А потом и людей! Без уважения к книге — это не люди, это каннибалы! Одно единственное средство есть против одичания — школа! Человеку надо с детства вбивать в голову, что есть, например, Лермонтов. Не По-пен-шмерц, понимаете, а Лер-мон-тов! Чтобы понимал, где культура, а где собачка нагадила. Жёстко и твёрдо. Это, Ава, вопрос выживания цивилизации. 
Клавдия Сергеевна налила ещё чаю.
— А помнишь ведь, Глебушка, какие хорошие были детки, когда мы преподавали? Как они проникались Пушкиным, Лермонтовым, Достоевским.
— Помню, Ава, как не помнить! 
— Я тоже помню. Каждый выпускной. Стоит торжественная линейка и в один голос читает Лермонтова, «Думу»...
— Да... «Печально я гляжу на наше поколенье! Его грядущее — иль пусто, иль темно...» — и у меня глаза на мокром месте... Да, умели мы внушить им понимание! А что теперь?
И тут в дверь позвонили.

На пороге стояли мальчик и девочка в школьной форме с нашивками восьмого "А" класса. Они отсалютовали так чётко, как будто на Глебе Борисовиче был не спортивный костюм, а директорский мундир. Но докладывать они не умели, и заговорили наперебой:
— Нас директор наш прислал, Виктор Абрамович Боровиков!
— Сказал: сходите, отнесите, порадуйте ста... то есть, бывшего нашего любимого директора. 
— Нас вчера на облаву брали дружинниками! На маргиналов!
— Не всех, только одиннадцатые классы, а мы снаружи смотрели!
— И там самого Попеншмерца взяли!
— Его в наш актовый зал потом привели показывать!
— Наказывать!
— Показательно наказывать!
— И всех собрали!
— Так здорово было!
— Он визжит, дергается, а его «Карамазовыми» по почкам!
— Мы вам голову его принесли!
— Вот, в пакетике!
Тут девочка толкнула мальчика локтем, и они снова отсалютовали.
— Печально я гляжу на наше поколенье! — отчеканил мальчик.
— Его грядущее иль пусто, иль темно! — подхватила девочка.
Глеб Борисович прослезился.
— Дети... — сказал он умилённо. — Входите, дети.

ТОТ, КТО ЖИВЕТ В ШКАФУ

— Спокойной ночи, мама!
— Спокойной ночи, Машенька! 
Мама выключила свет и вышла из детской, плотно закрыв за собой дверь. Маша тут же укрылась одеялом с головой, оставив лишь небольшую щелочку для наблюдения. Прошло несколько томительных минут, потом еще несколько. Девочка ждала, напряженно всматриваясь в темноту. Она знала: вот-вот скрипнет дверца шкафа и оттуда вновь сверкнут огромные желтые глаза неведомого монстра. 
Маша крепко сжала в ладони пневматический пистолет, который одолжила этим вечером у папы. Точнее, потихоньку вытащила из ящика вместе с металлическими шариками-пулями. Но утром она сразу же вернет оружие на место — папа ничего и не заметит. 
Свободной рукой девочка нашарила лежащий под подушкой газовый баллончик, одолженный позавчера у мамы. Она сама бросила свою сумку незакрытой, и Маша не виновата, что баллончик выпал и закатился под тумбочку. И вообще, ей эта вещь нужна гораздо больше, чем маме!.. Но где же чудовище?
«Странно! Оно всегда появляется в одиннадцать часов, а сейчас уже полночь…» 
Ждать ей надоело и, сбросив одеяло, она решительно встала с кровати и подошла к шкафу. Рывком распахнула дверцы и сердито уставилась на сидевшее внутри огромное существо, черную шерсть которого покрывали многочисленные подпалины и брызги ядовито-зеленой краски. Существо, увидев девочку, вздрогнуло и вжалось в дальнюю стенку шкафа: на его морде, усеянной синяками и шрамами, читалась явная паника.
— Ну?! Долго я тебя должна ждать? – грозно спросила она монстра. Тот еще больше съежился и тоненько заскулил. 
— Эх, а еще чудовище называется! 
Маша разочарованно вздохнула: как это трясущееся существо может хоть кого-то напугать?
— Ладно, не бойся. Я не обижу, – она дружески потрепала монстра по мохнатой голове. — Вылезай, буду учить тебя правильно людей пугать, а то смотреть на тебя смешно. 
Монстр осторожно выполз наружу, с опаской глядя на юную «наставницу». Та деловито копалась в памяти смартфона. 
— Давай, рядом садись: покажу тебе для начала пару криповых видосов, а потом расскажу кое-что из своего опыта.

ГЛАВНЫЙ СЕКРЕТ ПРАКТИЧЕСКОЙ МАГИИ

- А чем вы занимаетесь? 
- Сейчас - ерундой.
- А правда, что вы, чтобы дух упокоить, целую ночь провели на кладбище среди упырей, которые хотели вам голову откусить? 
- Жаль, что не вышло. Они мне хоть мозги не компостировали. 
Морик бежал вприпрыжку, стараясь не отставать от мастера. Ну и что, что немногословен, зато профессионал! 
- А магистр сказал, что вы к волколакам подход знаете. Они, правда, на луну воют, чтобы к силе воззвать? 
- Их вой ничто по сравнению с твоей болтовней. 
Разум Морика, ошалевший от привалившего счастья, пропустил колкость, как дырявое решето - макаронину. 
- А ловко вы вчера с тем вурдалаком сладили! Раз его лопатой, и нет вурдалака! Это какая-то чудесная лопата была? Наверняка рунами зачарована!.. 
- Обычная лопата. 
- Нет, вы шутите. Обычной лопатой не получится. Он ведь потом даже не пошевелился.
- Тебя лопатой приложи, тоже шевелиться не будешь. Кстати, это мысль... 
Морик снова замолк, но в мозгах, до отказа забитых благоговением, места для сарказма просто не осталось.
- Жаль, я не видел! Я вчера последний экзамен закрыл. На "отлично", между прочим! Потому магистр к вам и приставил, я же лучший на курсе. Мне он так и сказал: "Куда тебе, как не к Элдину, он тебя уму-разуму научит, а я тут бессилен". Так и сказал, нисколечки не вру! У меня на курсе кто к лекарям пошел, кто - к оракулам. А я - к настоящему магу, да какому! Специалисту по темным искусствам! Где вам до них! То есть, наоборот!
- Чтоб я еще раз согласился взять практиканта... Ты замолчишь сегодня или нет?! 
- Простите, мастер. Я так хочу уже к делу приступить! А то все теория да теория. Неужели у вас каждый день такая работа? Это ж сколько жути в мире! 
- Да, университет каждый год выпускает. 
- А чем мы займемся сегодня, мастер? 
- А сегодня, - Элдин расплылся в коварной улыбке, - у меня выходной. 
Они остановились у дверей расписного дома. 
- Запоминай, - с важным видом кусая яблоко, сказал Элдин, - главный секрет практической магии. Настоящий маг должен силы беречь, и восстанавливать их обязательно после боя. Едой, вином и... В общем, вот тебе меч, вот тебе посох. И смотри, чтобы меня никто не беспокоил. Разнесешь тут хоть что-нибудь, я буду все отрицать, впустишь нечисть - зачет не поставлю. 
Мастер скрылся в дверях. Морик покрутил с восхищением настоящий магический посох, вот только опробовать его силу было не на ком. 
- Это ж город, откуда тут нечисть? Как все сложно с этой практической магией! - Пробормотал Морик, усаживаясь поудобнее на ступеньках борделя.

СВЕТЛЫЕ ДУШИ

- А зачем им чеснок, папа?
На старой газовой плитке стояла маленькая белая кастрюля. В ней что-то весело побулькивало, пузырилось, и вот через край сбежал ярко-красный потёк.
Высокий и очень худой мужчина с яйцеобразной лысой головой, обрамлённой по бокам серебристыми седыми волосами, помешал варево длинной ложкой.
- Люди очень глупы, сынок. Иногда они понимают, что ничего сделать не могут, и тогда придумывают себе что-то, наделяя это защитными свойствами.
Сидевший за столом лохматый мальчик лет шести сосредоточенно нахмурил брови. На его бледном лице отражалось полное недоумение.
- Но так получается, они врут сами себе?
- И ещё как, - кивнул мужчина. – Но это всё же лучше, чем сойти с ума.
- А почему можно сойти с ума, папа?
- От страха, сынок, - мужчина выключил газ под кастрюлькой. – Запомни: чего бы ты ни боялся, твой главный враг – сам страх. 
- А колья?
 - Они хороши, если нужно сделать забор.
 - А…
Мужчина поднял указательный палец с длинным острым ногтем, бросив на сына твёрдый взгляд.
- Уже рано. Пора спать.
Из-за плиты послышался писк.
- Сейчас, только покормлю Зубку, - мальчик вскочил из-за стола, взял свою кружку и быстро подошёл к углу кухни . Там, в маленькой клетке из тонких металлических прутьев, сидела летучая мышь с потрёпанным, будто оборванным крылом. Мальчик налил в блюдце немного красной жидкости и осторожно пододвинул его к мыши.
- Не бойся, Зубка. Мы им тебя не отдадим.
Мышь резко пискнула, гротескно дёрнув головой вправо-влево, и принялась лакать подготовленное угощение.
 - Теперь ступай, - отец медленно развернулся в проходе, пропуская сына. – Добрых снов, малыш.
 - Добрых снов, папа, - паренёк кивнул взъерошенной головой и скрылся во тьме коридора.
Мужчина погасил оплывшую тройку свечей в старинном бронзовом подсвечнике и подошёл к окну.
Сквозь грязное стекло покосившейся ставни виднелось тёмно-синее небо. Тьма медленно растворялась, уступая место рассвету. ; как Так было испокон веков.
Поплотнее закутавшись в серый выцветший плащ, он глядел в сторону поля, за которым темнели первые дома далёкого посёлка. Сын умён, но ещё слишком мал. И про колья ему знать  рано. Да и не они убивают. Острее кола, точнее пули, вернее серебра убивает отчаяние. Разочарование. Усталость. 
Глупость и предрассудки.
Заперев за собой дверь, мужчина вышел в прохладное утро. Натянув пониже старомодную шляпу-цилиндр, он направился в сторону посёлка. Пьяница-мельник, наверняка, не заметил пропажу очередной овцы, но стоило быть осторожнее. 
Белевшей в предрассветных сумерках шеи коснулся прохладный ветер. Застегнув две верхних пуговицы рубашки, мужчина на мгновение задержал руку там, где под тканью скрывалось маленькое серебряное распятье.
Впереди ждало много дел: сегодня будет ярмарка.

КОНТАМИНАТОР

Дела в артели быстро выбились пошли в гору, когда к нам прибыл столичный клоновод. Уж не знаю, за какую провинность его сослали в Южносеверск. Только отработав положенный год, собрался он в свободные хлеба.
Директор всякое предлагал, лишь бы специалист не уехал. Сторговались шились. На три года один аппарат по клоновыведению в единоличное пользование – и И остаётся в артели. Директор в нагрузку ещё меня в ученики взять заставил.
За три года клоновод вывел в аппарате четырёх младенцев. Первого оставил у себя. Второго пристроил к обувщику-выпивохе. Третьего – к церковнику. А четвёртого взял директор. Сколько будет его растить – столько клоновод и в артели задержится. Так они с договорились.
Когда мальчишки начали подрастать, заметно стало, что похожи друг на друга, как четыре капли воды.
- Зачем одинаковые клоны? – удивлялился я.
- Это не клоны, а контаминаторы,  – поясниял клоновод.
- А в чём разница? 
- Знаешь о динозаврах?
- Слыхал, парк такой в Урюкинске, динозавровый.
- А что они вымерли, слыхал?
- Неа. Как бы их тогда клонировали?
- А вот так, хромосомный конструктор.
Я больше спрашивать ничего не стал. Да и заданий у меня своих много. Как только контаминаторы становились на ноги, тотчас велено мне было вести их к тренеру, для обучения техникам драки.
Так жили мы, пока не стукнуло самому младшему восемнадцать.
Собрал клоновод их. И меня взял. Поставил напротив друг друга нашего и выпивохинского.
- Деритесь, - велел клоновод.
Наш быстро второго одолел, ударил камнем по голове. А другие двое долго возились – голыми руками, пока директорский не схватил палку, да и не проткнул шею мальчишке церковника. Вымотался. Куда он против нашего теперь? Но клоновод велел продолжать.
Директорский подхватился и побежал. Наш, старшенький, следом. И сразу – крик дикий. Мы – за ними. Смотрим, а наш в пропасть улетел.
Одним днём учитель выдал мне диплом клоновода, пришёл к директору и потребовал расчёт. И как директор не умолял, какие прибыли и условия не сулил – не согласилсяшался остаться.
- Свою часть договора я выполнил, так что прощай.
Глянул на меня директор и заплакал. А я ему:
- Отпусти с клоноводом на несколько дней, вдруг я его уговорю его вернуться.
Директор покумекал да согласился. Последний шанс как-никак.
Клоновод тоже сжалился, взял с собой, уж больно интересно мне было, для чего же он растил этого мальца-контаминатора.
Добрались мы до Нью-Олдинска небыстро. Там – совсем другая жизнь! На центральной площади бегающая кругами афиша: «Главный бой года!» - и два бойца. оОдин незнакомый совсем, невзрачненький, в трусах триколорных, с крестом кривым чёрным на груди, кривым, и малец наш, контаминатор, – в красных трусах, а на груди золотым серп и молот блещет – серп и молот. И надпись под афишей: «Сталин против Гитлера. Ставки принимаются до 22.07, невключительно».
- И что, не жалко его? – спросил я. – Если проиграет.
- Не проиграет.
- А если…
- Да жалко, конечно. Но за каждую победу дают по три набора хромосомногоых конструктора.
- А если проиграет?
- Тогда один набор. Так что ничего мы не потеряем.

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

На первый урок я иду вместе с порывами северного ветра. Он хватает ледяными когтистыми лапами умершие листья, заставляя их танцевать, беспардонно вламывается в еле натопленные дома, стуча по ксилофону хлипких оконных створок. Сдувает с гор белые вихри, фактурными мазками разбрасывая их по земле, крышам, скелетам деревьев.
Гадское время года. Гадское агентство, из всех мрачных дыр направившее меня именно в эту, самую мерзкую. Но, селяви, мне нужны деньги. Пять золотых за урок – сокровище для студента!
На пороге я задержался, слушая, как в дом вместе со мной проникает свистящая морозная трель. Заплутав в темном коридоре, она замолкает.
Глубоко вздохнув, я захожу.
- Сюда ходь!
Окрик из глубины дома рвет таинство тишины. Спотыкаясь, иду на голос.
- Прытче ходь, кх'артист.
В большой комнате единственное светлое пятно - кабинетный рояль цвета слоновой кости.
Я вопросительно смотрю на хозяина. Красномордый, расхрыстанный, руки в струпьях - это его я должен учить музыке?! Но он тычет рукой в сторону кресла, в котором...
- Очухался, птенчик?
Запах болезни и старости приводят меня в чувство почище нашатыря, щёки горят от шлепков.
- Я... Что это... Как...
Ядовитый взгляд прожигает насквозь.
- Сопли втяни и подымайся, немочь. Деньги плачены не за ахи-вздохи.
Он вздернул и поставил меня на ноги безвольной куклой.
- Но как... Она же... - Невозможно отвести взгляд от сидящей в глубине кресла мумифицированной старухи в черном, побитом молью платье. Высохшая кожа треснула в нескольких местах, обнажив жёлтую кость. - Неживая! - Вместо голоса выдыхаю цыплячий писк.
- Мы все помрем, - прокаркал Тод Вилс, так, кажется, зовут заказчика, и огладил складку на подоле старухи. - Но кто-то раньше, если будет распускать нюни.
Разряд страха прошел сквозь меня могильным холодком.
- Зачем вам… я?
- Мать хворала. Кликнула меня, сказала, что дюже хотела музыку уметь, и после сразу померла. Будешь заместо учителя, как там у вас это делается. Одна неделя – один урок. Играй!
Прийти сюда ещё раз?! Да я лучше голодать до весны буду! Только выйти бы отсюда невредимым.
В полумраке бледные пальцы дрожат, но опускаются на клавиши. Звуки Шопена, родившись, привычно раздвигают стены, и я отдаюсь им без остатка.
Они несут меня мимо зеленеющих деревьев, мимо лугов, где буйство красок отражается даже в небесах, превращаясь в радугу. Мимо цветов с крошечными бриллиантами на лепестках, мимо облаков, упавших в озера и застывших там сахарными островами. Мимо полей, где каждый колос облит драгоценным металлом, мимо гор с посеребренными шапками снегов. Могучая река звуков смывает копоть и ржавь с души, грязь лицемерных улыбок и интриг, очищает от уродливых наростов ненависти, избавляет от гнилого запаха страха.
Последний аккорд торжественно затихает, и я робко оглядываюсь. Река оставила капли на щеках Тода. Покрасневшие глаза растерянно оглядывают вновь сомкнувшиеся стены. Мы втроем долго молчим. Потом я поднимаюсь:
- Я приду к вам через неделю.

КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ

- Какая гадость! - скривилась Тамара Олеговна, глядя куда-то за спину Машеньке.
Та обернулась - сзади никого не было, кроме сидящего в садке тропического жука размером с её ладонь, который меланхолично жевал кружок банана.
- Зачем попёрлись, деньги на ветер! - разорялась мачеха.
- Папа обещал...
- Он обещал, а отдуваться мне! Платье не комкай! Не сутулься! И не вздыхай мне тут! Постой, селфи сделаю, папе отправим. Улыбайся, кому говорю!
Тамара Олеговна снова уткнулась в смартфон. Машенька бродила по выставке, как заворожённая, надолго замирая перед инсектариями и расплющивая пуговку носа о стекло. Воздух был влажным и тёплым. Огромные бабочки качали тяжёлыми крыльями, узорчатый богомол неподвижно висел на потолке своей прозрачной комнатки, пугливые палочники притворялись веточками, - это был совсем чужой и загадочный мир. Порой из оттенённого фитолампами полумрака появлялся высокий и тощий, сам какой-то весь насекомый смотритель, рассказывал удивительные вещи, даже брал в руки кого-нибудь из питомцев. В один из таких моментов пара крылатых и усатых существ упорхнули из садка и приземлились точно на Тамару Олеговну, так и не оторвавшуюся от экрана. Воздух завибрировал от визга, и, прежде чем смотритель успел открыть рот, от беглецов остались лишь мокрые желтоватые пятна на полу.
- Следи за своими тварями, ты! - вопила мачеха. – Чуть сердце не выскочило! Я тебе такой отзыв оставлю, что...
- Придётся научить вас правилам нашей выставки, - тихо, но грозно произнёс смотритель. - И кстати, они не твари.
- Чего промямлил? Ты вообще знаешь, кто мой мужик? Он тебя с говном сожрёт!
- Тамара Олеговна, не надо, - расплакалась Маша.
- С говном сожрёт? Тамара Олеговна? - смотритель поднял бровь и улыбнулся. - А это мысль!
Смотритель выпрямился и стал ростом почти до потолка, как показалось Машеньке. Запахло озоном.
- ТМОЛ! - эхо его голоса ещё гремело по залам, а мачеха уже бешено размахивала всеми шестью лапками и трещала крыльями, зажатая между большим и указательным пальцами смотрителя.
- Synapsis tmolus, самочка. Отличный экземпляр! - и крупный чёрный жук отправился за стекло.
- Прости, Машенька, но твоя мачеха раздавила двоих, - он протянул руку к девочке, но та уже неслась от него прочь. Ух, как мелькали мимо стёкла садков! Смотритель ещё топал где-то вдали, а она наконец вбежала в последнюю комнату выставки. Стены её были стеклянными, а из пола росло дерево. Маша протёрла лапками глазки, пошевелила усиками и поползла по стволу туда, где висел особенно аппетитный листок.

СЕКРЕТЫ СЧАСТЬЯ

— Так, стажёр, важное задание, — вместо приветствия сообщил шеф, — на Ленинцев у бульвара по чётной стороне сплошной каток. Опасно. Нужно устранить.
— Ну, Ефим Петрович, — заканючил я. — Дайте что-нибудь серьёзное.
— Что может быть серьёзней, чем жизнь людей?
— Но я учился…
— Я знаю, чему ты учился. Я твой наставник. Забыл? Живо на Ленинцев. Старушки уже вышли на промысел.
Изобразив вздох, я потёк к выходу. Спорить с ним было бесполезно.
Шеф не обманул, от бульвара до самого ЗАГСа тротуар даже не проглядывался. Лёд был чистым и ровным, будто его специально заливали. И обойти никак: газон вдоль дороги разрыли и теперь по всей длине его украшали кучи рыжей, мёрзлой земли, хлипкие ограждения и куски толстых пластиковых труб.
Я, конечно, не специалист, но перекладывать канализацию зимой, на мой взгляд, совсем не логично. И рыть тяжело, и работники мёрзнут, и снег во все щели лезет. Одни минусы. Впрочем, мне эти раскопки как раз на руку.
Я взмахнул ладонью. Слабый ветерок, лениво трепавший полосатую ленту ограждения, усилился, поднял в воздух обрывок газеты и покатил по льду пластиковую поллитровку. С земляных куч скатилось вниз несколько комков, но рассыпаться по льду они не спешили.
Хорошо. Пусть земля холодная и твёрдая, но в ней же могут быть семена и черви?
Воздействовать на птиц, в отличие от людей, не запрещалось, и вскоре сотни голубей долбили земляные отвалы, ища, чем поживиться.
Понаблюдав за ними пару минут, я удовлетворённо кивнул и покинул улицу.
— Справился? Молодец. — Похвалил шеф. — Есть работа по твоему профилю: в парке у усадьбы горку раскатали, прямо между деревьями. Опасно.
— По моему профилю? Я кафедру «Семейного счастья» закончил. Диплом по «Зависимости уровня счастья от количества детей» защитил. Где тут моя специализация?
— А разве, если ребёнок о дерево расшибётся, в семье счастья прибавится?
Мысленно выругавшись, я направился к парку.
У самой ограды, вдруг, остановился.
Вдоль дороги на четвереньках полз человек. Полз медленно, рывками, шатко покачиваясь из стороны в сторону. Спутанная борода обледенела, коричневая засаленная куртка была распахнута на груди, а из стоптанных кроссовок торчали голые пятки. Люди безразлично огибали его, спеша по своим делам.
Человек на четвереньках в минус пятнадцать и никому нет дела. Как так?
Я поднял ветер и швырнул снегом в одного, второго, третьего прохожего. Они одинаковыми движениями спрятали лица в воротники и даже не замедлились.
— Иди к горке. — Тяжёлая рука шефа легла мне на плечо. — Здесь я разберусь.
— Но…
— Никаких но. Иди.
Я поплёлся в парк, но грязный, продрогший мужчина никак не шёл из головы.
Как так?
Разве можно быть счастливым, зная, что другому человеку плохо? Не за тысячи километров, а тут, прямо у тебя на глазах плохо. Можно ли вообще построить своё маленькое счастье рядом с чужим горем?
На лекциях про это ничего не говорили.
Почему даже высшее ангельское образование не готовит к реальной жизни?
Спрошу у шефа, он должен знать. Если не он, то кто?

ДЕЗИНФЕКТОР

- Ну никакого же нет житья от этих кровопийц! – Таша, всхлипывая, залезла на диван и остервенело лупила полотенцем потолок. – Штыц, сделай что-нибудь!
Штыц пожал плечами.
- Да нет тут никого, это всё твоё воо…
- Бегемот толстокожий, – сказала Таша. – Сволочь! – и расплакалась.
- Понятненько, - сказал Дерек, дезинфектор, авантюрист и Штыцев дружбан. – Это не наши комары, это пришельцы!
Штыц вытаращил глаза.
- Это комары, из трехмерного мира! – Дерек важно воздел палец. – Утечка.
Штыц вытаращил глаза ещё пуще. Дерек посмотрел на него с подозрением.
- Ты что заканчивал, балда? - наконец спросил он.
- Ты же знаешь, киберполифонический, - опешил Штыц.
- А я изучал N-мерные пространства. Ты не смотри, что я ноне дезинфектором, жизнь заставила.
Дерек похлопал Штыца по плечу.
- Скока у нас пространственных координат? – вдруг резко спросил он, пристально уставившись тому ему в глаза.
Штыц совсем растерялся.
- Ну, длина там, ширина, лепота и эта, как её?..
- Высота,- подсказал спец по пространствам.
- Да ну тебя, трепло! – вдруг возмутился Штыц. – Какие ещё 3D-комары? Небывальщина! Как же они кусаются?
Дерек сделал страшное лицо и зловеще прошептал:
- В ночной тишине они, шурша крылышками, спускаются по трехмерным стенам, находят жертву и жадно вонзают в неё свои кровососущие вакуум-трубки.
Нарисованная картина, когда в его Ташу кто-то что-то вонзает, Штыцу очень не понравилась.
- Таша говорит – они жужжат! Что же делать?
- Да ерунда! Сейчас выпучимся через брану в ихнюю вселенную, найдем гнездовище и прихлопнем всех тварей разом. Всего делов.
- Выпучимся…- заворожено прошептал Штыц. – А потом?
- Потом, кореш, опять впучимся сюда. тТы выкатишь пузырь, закусон…
Тянуть резину не стали, Дерек нацепил другу некий девайс, ущипнул за щёку и проинструктировал:
- Держись рядом и не упусти струну, а то вытаскивай потом тебя оттуда.
И они выпучились в 3D-комариный мир.
Опытный 3-Дерек вылупился в космосе в облике идеальной сферы, а гиперкуб Штоца влетел туда как пуля, верхом на ударной гравитационной волне, временно исказив метрику пространства вокруг на несколько парсеков.
- Ну, ты, блин, даёшь! – прошипел Дерек, оглядываясь по сторонам: не заметил ли кто? – Ты бы ещё бутылкой Клейна вырядился.
- Извини, - сконфузился Штоц. – Ух ты, красиво как, Таше бы тут понравилось.
- Ничего особенного – это тут галактики всякие, газопылевые агломераты, дыры черные, квазар-базары и прочие выпучивания N-мерностей.
Не теряя времени, Дерек принялся высверливать в ближайшей звезде шурф.
- Ты чего это? – удивился Штоц.
- Вон ту голубенькую планету видишь? Третью отсюда? Там самый рассадник комариный и есть. Сейчас рванем, снесем тут всё к ематери!
- Как так? А вдруг там люди есть, пусть даже и 3D?
- Жалостливый, да? – осерчал Дерек. – Тогда будем десантироваться, матьтя Тереза.

Перед отбоем в палатку хозвзвода вошел щуплый дезинфектор и его помощник с квадратной головой:
- Дезинфекция! Все вон! – рявкнул он и поджег дустовую шашку. – Да держи же ты струну, Штоц!

СУДЬБОНОСНЫЙ ДЕНЬ ПРОФЕССОРА СМИРНОВА

Письмо, которое она так ждала и так боялась получить, пришло в понедельник утром. Ведь именно в этом письме может быть разгадка таинственного исчезновения профессора Смирнова, в котором она, Ольга Белова, винила себя. Пальцы её дрожали, когда она щелкнула мышкой по письму.
«Моя дорогая Оленька, – говорилось в письме, – вы получите это сообщение, когда эксперимент, в котором я участвую, закончится. Закончится либо хорошо, либо... Либо меня вы больше не увидите. Я понимаю все риски моего поступка, но иду я на него ради вас. Когда вы появились в нашей лаборатории – такая умная, юная и пугающе прекрасная, – я влюбился, как подросток. Два года я находился рядом с вами, руководил вашей диссертацией, и два года я пытался вам открыться. Каждое утро я давал себе слово, что именно сегодня я признаюсь, но как только видел вас, язык прилипал к нёбу. Я боялся. Боялся, что моё признание вас напугает, вы уйдете из лаборатории, и я вас больше не увижу. Да и как вам не испугаться, когда между нами пятьдесят лет разницы?! Когда я видел вас, я чувствовал себя обрюзгшим, мерзким старикашкой, с кучей болячек. Я подбадривал себя, что в бытность мою студентом моя однокурсница вышла замуж за своего руководителя, а он был старше её на сорок лет. Но эта пилюля мне не помогала...
Вы помните нашу последнюю встречу? Вы принесли две чашки кофе, и в тот миг я понял, что дальше тянуть нельзя. Пока я говорил, вы смотрели в окно, кусая губы. Страшные минуты. Уж, лучше бы вы нагрубили мне, лишь бы не молчали. Но вы мучительно долго стояли, ничего не говоря. Потом, продолжая глядеть в окно, вы сказали:
– Я не могу...
– Но почему? У вас кто-то есть?
– Нет-нет... Не в этом дело. Я вами восхищаюсь. Вы – светило мировой науки. Вы добрый и хороший… Но я не смогу к вам относиться как... как к ровеснику. Надеюсь, я вас не обидела?
Вы меня не обидели. Я был благодарен вам за вашу деликатность. Но я был раздавлен. Зачем мне работа, если я не могу быть счастлив? И тогда я решился. Мы с вами, используя генную терапию, не раз омолаживали у мышей отдельные органы. Но ещё ни разу нам не удалось проделать это с целым организмом. Как правило, в наших опытах мышь превращалась в одну большую опухоль. Но я давно «приглядывался» к ушастой аурелии. Её изучает, как вы помните, мой друг Евгений Грин. У этой медузы иногда случается обратное развитие, и взрослая особь возвращается на предыдущую стадию своего онтогенеза. Схожий механизм мы с Грином нашли и у мышей. Я долго уговаривал его сменить «подопытную мышку», и он, в конце концов, согласился...»
Значит, он в лаборатории Грина. Ольга захлопнула ноутбук и, накинув белый халат, стремительно вышла. Перед дверью в палату, она остановилась, пытаясь унять сердце. Затем вошла. За столом сидел юноша и, сдвинув брови, что-то подчеркивал в вузовском учебнике по эпигенетике. Нахмуренный лоб был до боли знакомым.
– Юрий Петрович...
Он поднял голову, и, сверкнув белыми зубами, сказал:
– Здравствуйте. Я никогда вас прежде не видел. Вы новая медсестра?

ТЯТЬ

Поезд следовал в сторону новых южных земель: диковинных, экзотичных, неизученных. В купе было душно,  солнечный диск плавил горизонт, на станциях пахло пряностями и раскалённым асфальтом. Мелкий чиновник Мишка Артемьев, славящийся умением строить связи и словоохотливостью, попал в попутчики к крупному мужчине в чёрной рясе. Мужчина оказался неразговорчив и угрюм. Он только представился:
- Прокоп.
Артемьев пытался его по-всякому разговорить: рассказал про то, как церковь сельскую сохранили не без его помощи, как стреляли по весне птицу, и выдался необычайный урожай, как жена знатного гвардейца бежала с его же солдатом. Ни на одну из историй Прокоп не среагировал.
Заинтересовал Прокопа только рассказ о южных землях. Тут Артемьев говорил пока лишь о слухах, но, увидев интерес попутчика, сразу схватился за эту соломинку:
- Говорят, живут в южных землях монстры человекоподобные. Тяти. Выше людского росту. Во-о-от такие. Ума – нет. Фантазии – нет. Зато верные. Но тут навроде собак. Ежели не приручил – жди беды. Отгрызут лапу, которая кормит, глазом не моргнут.
Прокоп оживился и рассказал историю.
Смысл истории заключался в том, что в южные земли первыми после захвата прибыли военные корабли. Разные там люди были: честные и не очень, умные и недалёкие, весёлые и угрюмые. Все себе мечтали взять Тятю. Своего. Личного.
Оказались Тяти не так просты. Выяснилось, что, во-первых, сами они, Тяти эти, себе хозяина выбирают. Наоборот не сработает. Вопрос не в приручении – они ищут достойного. И только в одном случае – если у Тяти нет уже хозяина.
- Слышал, как же. Резня в новых портах. Я думал, это как раз их приручали.
- Это объясняли, что приручить нельзя. 
Прокоп рассказал о том, что Тяти после того, как выбирали хозяина, проводили его путём очищения
- То есть не мы учим Тятей? Наоборот? – спросил Артемьев.
- Учёба – процесс для обоих. Обучая, учишься, разве нет?
- Что же там за обучение такое?
Прокоп рассказал, что человек, прежде чем окончательно стать хозяином Тяти, должен пройти три уровня очищения. Первый уровень – уровень бедствий. Обычно ждут шторма, чтобы натренировать дух столкновения со стихией. Второй уровень – любви. Несомненно, нужно знать всех родственников хозяина в лицо. И попробовать впитать их мудрость. Предполагается неделя семейной идиллии.
- Что же за третий уровень?
- Спасения. 
- Кого же надо спасти?
- Этим ведает не человек. И никто из земных существ не ведает.
Артемьев был обескуражен, но не столько самими открытиями, сколько точностью деталей. Эхо догадки перекатилось по краю сознания.
- Откуда же ты всё это знаешь?
- Ты уверен, что хочешь услышать? – ответил Прокоп вопросом на вопрос. 
Артемьев передумал уточнять. Он задумался и прилёг. Спал тревожно. Ему снилась матушка с подносом в руках. На подносе стоял кувшин молока.
Началось землетрясение. Матушка стояла на месте, тряслась, пытаясь удержать в руках поднос и причитала, глядя на Артемьева:
-  Мишенька, ну чего ты же ты встал? Пей скорее.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Артур открыл глаза. Он был готов к тому, что сон в гибернационной камере продлится мгновение, но, кажется, пробуждение вышло нештатным. Во всяком случае чья-то грубая ладонь зажимала Артуру рот. 
– Тише! Ни звука! 
Несмотря на полутьму, Артур узнал Ивана Петровича – первого пилота из его смены. За спиной маячила Лариса – второй пилот.
– Даю вводную, – прошептал Иван Петрович. – На корабле Чужие. Предыдущая смена мертва. Хорошо, что меня успели разбудить, иначе «Статим» остался бы без управления. Наша задача: уничтожить Чужих. Как понял?
Артур кивнул и спросил осиплым голосом, поднимаясь с ложа:
– Сколько их? 
Ответила Лариса: 
– Один, максимум двое. Возьми… – и протянула Артуру аннигилятор. 
Не так Артур представлял себе свой первый день на галактической службе – ох, не так!
– Расходимся, – раздул ноздри Иван Петрович. – Я обследую верхние помещения. Лариса – средние. А ты, Артур, проверь нижнюю палубу. Поддерживаем связь по рации. Как поняли?
Трое выскользнули из гибернационной камеры и разбрелись в разные стороны.
Артур пробирался по темному коридору. Луч фонарика метался из стороны в сторону. Палец лежал на спусковом крючке. 
И вдруг – истеричный женский крик в радиоэфире:
– А-а-а-а-а!..
Потом в рации забулькало, и крик прекратился. Кричала Лариса – неужели она погибла? Бульканье не оставляло сомнений.
– Лариса? Лариса? Ответь. 
Многозначительное молчание.
Артур, как раз добравшийся до шлюзового отсека, метнулся внутрь и задраил за собой люк. В панике огляделся. Чужим здесь негде укрыться.
Вскоре – новый страшный вопль, на этот раз мужской. Иван Петрович. И предсмертное бормотание:
– Отомсти за нас… Отомсти за нас…
Неужели он остался один? Что делать?
Открыть шлюз, выдув из корабля воздух? Не годится. Если Чужие смогли пробраться на «Статим» в открытом космосе, вакуумом им не напугать. Что тогда?
Мелькнула дельная мысль. А что, если…
Он находился в отсеке, в котором хранились скафандры, инструменты и расходные материалы для ремонта. Все, что необходимо для осуществления дерзкого плана. Можно приступать.
Артур открутил вентиляционную крышку. Облачился в скафандр. Нашел емкость с краской, на основе полиуретановых соединений, и вылил в воздуховод. Поджег. Краска загорелась и зачадила, начав выделять в вентиляцию ядовитую синильную кислоту. С ее помощью Артур и надеялся расправиться с захватившими корабль Чужими.
Когда пожар прекратился, Артур обновил воздух и приступил к планомерному обходу.
К своему удивлению, он не обнаружил Чужих, также – что совсем удивительно – повреждений на телах Ивана Петровича и Ларисы. Звездолетчики, не успев воспользоваться скафандрами, задохнулись синильной кислотой. 
Иван Петрович, в предсмертной агонии, начертал фломастером на полу:
«Идиот! Мы же шу…»
Позже – рРазглядев, что аннигилятор заряжен холостыми патронами, Артур понял. Это был розыгрыш: из тех дурацких розыгрышей над новичками, которыми иногда балуются опытные галактические волки.

ТЁМНЫЙ УЧИТЕЛЬ

— Учитель, мне страшно.
— Не бойся.
Бледная девушка в чёрном платье, смотрела на другую, спящую на кровати. Одеяло сдвинулось, была видна упругая грудь.
Бледная приблизилась к спящей. Не сводя голодного взгляда с шеи, наклонилась.
— Кусай, — прошелестело из мрака.
Вампирша вонзила клыки в горло жертвы. 
— Молодец, — во тьме сверкнула улыбка.

***

— Это нужно сделать сегодня.
— Я… я не могу…
— И сколько ты будешь тянуть? 
— Может через неделю?
— Молчи. Слышишь? Они идут.
С улицы раздались весёлые голоса: мужской и женский.
Тёмный вручил парню длинный кинжал.
— Сейчас или никогда!
Кивнув, парень выскочил из переулка, набросился на парочку. Сбил мужчину на землю, ударил несколько раз кинжалом в живот, чиркнул по горлу. Теперь пришёл черёд женщины.
— Умничка! — улыбнулся Тёмный. — А вот с ней можешь поиграть.

***  

Посреди зала, уставленного свечами, в белом круге с пентаграммой стояла девушка. Она нараспев читала слова заклинания, пока вокруг неё остальные сектанты отдались необузданной оргии. Голые тела, страстные стоны. Девушка запнулась: слова сложного заклинания вылетели из головы. Но тут внутри неё раздался голос того, кого она называла тёмным учителем.
Голос подсказывал нужное.
Внезапно девушку вышвырнуло из магического круга. В центре заклубилась темнота, из который показалась кошмарная тварь. Многоголовая, многоногая, многорукая. Когтистые пальцы твари стали превращаться в щупальца. Они протыкали сектантов: стоны наслаждения смешались со стонами боли.
Девушка отвернулась. Учитель подошёл к ней, поднял на ноги, развернул лицом к оргии-бойне, прижался сзади. Ученица ощутила твёрдую плоть. 
— Я этого не хотела, — пролепетала девушка сквозь слёзы.
— Не плачь. Так надо — зашептал на ухо Тёмный. — Ты прекрасно справилась. — Правая рука сжала её грудь, а левая устремилась между ног.

***

Тёмный свернул в ничем не примечательный переулок. Направился к стене, рядом с которой мигал фонарь, прошёл сквозь неё и оказался в просторном зале, где царила вечная ночь. 
Из черноты стали проступать очертания кошмарного существа, от пола до потолка словно растянули полотнище из плоти. Посредине зияла огромная пасть, обрамлённая щупальцами.
— Учитель! — Тёмный встал на колени и поклонился.
Щупальца втянули его в пасть. Он почувствовал, что учитель высасывает память: сектантка, маньяк, вампирша. Другие. Высасывает и «связывается» с ними.
А взамен даёт знания.
Другие миры.
Ужасные боги.
Демонические ритуалы.
Запретные заклинания из проклятых гримуаров.
Череда образов захлестнула сознание Тёмного, он почувствовал, что голова сейчас взорвётся. Учитель выплюнул из себя ученика. Валяясь в луже мерзкой слизи, Тёмный закашлялся. Щупальце погладило его по волосам.
«Ты ещё слишком слаб», — раздалось внутри головы. — «Но делаешь успехи». — Смешок. — «Девушку оставь себе, остальных принести в жертву. Иди».
— Благодарю, учитель, — Тёмный снова поклонился.
Пошатываясь, он поднялся и вышел из зала.

ДИО НЕ ХОЧЕТ

— Ягель Грабович! Ягель Грабович!
С третьей попытки Ягель совладал с мерзкой дрожью в коленях. Чувствительная после едва подживших ожогов кожа щёк впитывала плотное, колкое тепло солнышка.
Не пойду туда больше, подумал Ягель Грабович, ну их всех в пропасть… не пойду. В дворники подамся. В коврочисты. Пацан и впрямь чудовище.
— Ну Ягель же Грабович… — шаги, лёгкие, словно бриз, смолкли. Появилась Пионка, заглядывая в ясны очи учителя — то бишь, красные от недосыпа и затравленные. — Ну как же ж же ж так? Ну там же ж Дио…
— Что ж Дио? — строго, тоном дипломированного педагога высшей категории, спросил Ягель.
— Дио, — Пионка оглянулась. Внутренние окна аудитории с галереи просматривались едва-едва. — Дио, понимаете, не хочет.
Господи, подумал Ягель. Дио не хочет, вишь!
Пацан добрых две недели только это и твердит, и кабы при том ещё не насылал бурь и не распахивал в стенах кусачие пасти…
— Чего же именно? — осведомился Ягель.
— Похоже, — Пионка сглотнула и потупилась. — Похоже, ничего. Вообще.
— Ну, и?.. — успел рыкнуть Ягель, прежде чем до него дошло. Отстранив Пионку, он присмотрелся к окнам аудитории. Окна наливались подозрительной, лиловой темнотой. Ягель скрипнул зубами и в четыреста тридцать второй раз проклял собственную самоуверенность. С чем угодно справлюсь, эва как! Возьму сложнейший случай, поди ж ты!
Вскочив на перила, он сиганул со второго этажа в клумбы и перешёл в галоп.
Двери аудитории хлопнули — будто взорвавшись. Дио сидел на шкафу с ошалелыми глазёнками, тыкал пальцем в завивавшийся спиралью мрак небытия и повторял:
— Вакх! Дио не хочет! Вакх! Вакх!
Мрак медленно и деловито исследовал аудиторию, поглощая то скелет кентавра, то вышитую на шкуре хримтурса карту краймира, то парту, то банкетку, то учебник. Ягель мгновенно покрылся чешуёй, щёлкнул челюстями, занывшими от скорости трансфигурации, — и вдруг понял, что визг Дио усилился, стал истошнее… отчаянней. Страх умножился — а мрак заторопился, налился мощью. В нём появились образы, и Ягель, пусть всего на миг, заглянул в самый их зев. Увидел, как ссыпаются на землю две высоких, невыразимо чудесных фигуры. Узнал их — или угадал.
И выматерился, как нипочём не следовало по статусу, ещё и при воспитуемом.
Он прыгнул на стол, оттуда на шкаф, к Дио, по пути сбрасывая все боевые аспекты. Обхватил мальчишку руками.
— Дио не хо…
— Знаю, — шепнул Ягель ему в ухо. И прижался к стриженому виску собственным, с которого так и не свёл шрам. — Знаю.
Чудовища происходят от чудовищных вещей, и никак иначе. Никакой хитрости, никаких уловок.
Ягель заглянул в глаза Дио.
— И я тоже.
Дио долго всматривался в память, пылавшую в глазах учителя. Вздохнул. Всхлипнул. И впервые сказал что-то новое:
— Где?
Ягель оглянулся на увядающий, схлопывающийся мрак, на бледную Пионку в дверях. Обнял Дио снова, крепко и сильно — не страшный, чудовищный взрослый, а просто старший. Такой же. 
Брат.
— Здесь, Дио.
С потолка снова пошёл дождь. Был он тёплый, светлый… 
Не обжигающий, а залечивающий ожоги.

ОТРАБОТКА

В пустом классе Мойру ждал ученик: явился на отработку.  Мальчишка лет тринадцати. Перламутровые патлы, чёрные ногти и губы, шипастый ошейник, на запястьях вперемежку куча браслетов: цепочки, верёвочные, жемчужные. Кожаная жилетка на голое тело, чёрные штаны и тяжёлые ботинки.
– Клавдий, тебе не говорили, что в таком виде в школу приходить нельзя?
– А я и не приходил, –  огрызнулся подросток. – Целый месяц. Так вам же не понравилось.
– Ясно. И что заставило твою совесть сегодня пробудиться?
Пацан поморщился и демонстративно водрузил на стол ногу. От щиколотки к полу тянулась серебристая, в палец толщиной, цепь.
– О, ментальная цепь! – Мойра подошла, взяла её в руки, рассматривая хитрое плетение. – Узнаю руку графа Ангельберта де Бриенна. Приятно знать, что твой отец вернулся из командировки.
Юный наследник де Бриеннов осклабился, но смолчал. Школьная голубиная почта опередила его электронные жалобы на несовершенство учебного процесса и интеллектуальные способности учителей. Кринж, когда родаки хуже бумеров…
– Ну что сказать… Это ментальная цепь с двойным плетением. Завязана на твоём подспудном чувстве вины…
– Че-го? 
– На совести твоей завязана, прогульщик. Не уйдёшь, пока не отпустит. Приятно видеть, что она у тебя все-таки есть.
– Ну капец… – подросток закатил глаза. – Ладно, давайте сюда ваши логарифмы для дебилов.
– Поздно спохватился, не поможет. Сам сказал: они для дебилов. Значит, задание тебе придётся выбирать самому. 
С учительского стола взмыл, раскрываясь на лету, задачник, и опустился перед учеником.
– А чё выбирать тогда?
– Выбирай, что тебе совесть позволит.
Клавдий вздохнул и принялся досадливо листать книгу. Мойра наколдовала ему чернильницу и ручку с пером.
– Это чё за отстой? 
– Задание по трансфигурации. Но можешь не делать, это не обязательно.
Перо и чернила испуганно превратились в калькулятор и шариковую ручку, а потом медленно сложились в Acer 2000 года.
– А на своём нельзя? – жалобно поинтересовался троечник, с тоской глядя на результат. 
– Можно, – милостиво разрешила Мойра. – Если сможешь призвать его из кладовки. 
Пещеру в подвале школы охраняли три джинна, а на замке лежала печать Сулеймана. Клавдий мученически вздохнул и придвинул к себе Acer. 
Часа два он вбивал цифры в электронную форму. Мойра вязала свитерок.
– Ну всё, готово! 
– Ты в этом уверен? – Мойра выразительно посмотрела на цепь, которая никуда не делась.
– Там только творческое задание в конце, – заныл Клавдий. – По желанию! Ну ла-адно, я понял…
Ещё полчаса нервного выстукивания по клавиатуре, и цепь с мелодичным звуком исчезла. 
Тотчас же стены класса завибрировали, пошли волнами, потолок исчез, и юный дракон взмыл с места, разворачивая великолепные чёрно-платиновые крылья. 
Мойра пальчиком поманила ноутбук, и тот перенёсся к учительскому столу, на лету превращаясь в длинный, исписанный цифрами свиток. 
– Теорему Ферма доказал, надо же. – Мойра аккуратно убрала свиток в подпространство. – Ведь всё могут, когда захотят!

ЗА БУКЕТ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Скажем прямо, я еще дешево отделался. Нарушил такое количество законов, что обвинитель замучился перечислять. Электронный грабеж, мошенничество, шантаж, не говоря уже о брачных аферах и краже личности с последующей перепродажей. И за такой букет преступлений меня всего лишь определили на место кабинетного секретаря, а перед этим еще и выучили на курсах, которые обычным созданиям влетели бы в немалую сумму. 
Моим, так сказать, компаньонам по бизнесу повезло куда меньше. Филу, которого судья – упертый как все киборги - счел заводилой и организатором, стерли личность вместе с памятью и критическим мышлением. Теперь подметает дорожки в ретро-парке, куда роботов по этическим соображениям не пускают. Севу с Титой послали трудиться на фабрику-астероид в дальней галактике. Перед этим немного модифицировав, для соответствия будущим производственным обязанностям. Тьфу, глаза бы на такое не смотрели!
А мне - больше их всех вместе взятых возмутившему спокойствие и обчистившемуго счета богатеньких пиноккио - всего лишь вытащили мозги со всей периферией и засунули в новомодную электронную штуковину. Так что с глазами у меня не то, чтобы вовсе вовсе напряг… Зато как личность я остался самиым собой. Мыслю, значит существую. А иногда немного развлекаюсь, строго в рамках дозволенного. Ограничители, их игнорировать пока не получается. 
Хозяин, в смысле, босс, мне достался не самый отстойный. Профессор по исторической лингвистике и словотворчеству, это вам не пришелец начихал! Потомственный в анахрон знает, каком поколении. Мы с ним вместе трудимся целыми днями: пишем статьи, ведем с единодумателями научные срачи, то есть дискуссии. Голова у моего босса работает, как ядерный реактор, а какие идеи, гипотезы и концепции выдает! Нипочем бы не подумал, что такое вообще возможно. Одна беда: когда разволнуется, сам не замечает, как переходит на семейный диалект. И прерывать нельзя, а то потеряет нить размышления и будет до вечера искать. Вот тут и начинается моя основная работа: перевожу все его эмоциональные тирады на общегалактический. 
Вот, как, например, сейчас:
- Ых… парниша… вся спина белая, а туда же. Топ-шлеп, бяк-бяк-бяк, шмяк-шмяк. Ну, аут!
Что тут такого сложного? Записываю:
- Мой многоуважаемый коллега допустил досадную неточность, по всей вероятности, неверно истолковав полученную информацию.

СЕМЬЯ И ДРУГИЕ ЧУДОВИЩА

— Да-а-а, — с сомнением протянул солтыс, кашлянув в кулак и украдкой отерев ладонь о задницу. — Токмо зря мы вил не прихватили. Или, скажем, кос. Вот, к примеру, поставить косу торчком…
— И граблей с тяпками, — припечатал мясник. — И, обратно ж, баррикаду бы не помешало…
Ветка Ветровна пожала плечами. Выезжающая на площадь вербовочная команда выглядела отменными, как на подбор, головорезами. Возможно, боевой опыт сельчан и подсобил бы справиться с ситуацией. А может быть, и нет.
Кроме того, на седле у переднего всадника свисал мантикорыш Серб. И к загривку оного приставили острую на вид мизерикордию.
— Мы же предупреждали, — скучным тоном констатировал всадник. — Говорили: найдём сами, возьмём всех. А найдём точно. И что ж? Нашли.
— Хвалю, — спокойно сказала Ветка. — По обычаю, что ж, предлагаю стол и кров…
— Насрать мне, — сказал всадник, ещё более гнусно похохатывая. — И на стол, и даже на кров.
— Высоковато будет! — крикнула из-за забора Наварра. — Не про твою жопу! 
Ветка вздохнула и поморщилась. С названием исправительного учреждения следовало капитально поработать. Ни единый из малолетних монстрёнышей и не думал исправляться.
Дед Ветки про таких говорил, под эдаких горбунов кривые могилы рыть приходится. Сейчас бы дед ими гордился.
— Ну да? — усомнился всадник и поднял перед собой Серба. Вдавил жало в загривок мантикорышу. — А ежели вот эдак?!
На площадь, запнувшись, сверзилась грузная, одышливая тишина.
— Так я и думал… Поступим так, — уверенно скомандовал всадник. — Всех чудовищ и образин немедля сюда, ко мне. Окажу им небывалую честь и приглашу служить в Легионе. Ну, а коли удумаете кого укрывать, пеняйте на себя!
Серб взвизгнул и дёрнулся, но рука у всадника оказалась тверда и крепка. Ветка опустила глаза. Жаль, подумала она, вызвав на пальце обманчиво крохотный огонёк, в который на фронте учили упаковывать даже самые смертоносные заклятия.
— Не отдадим! — крикнул кто-то из сельчан за её спиной. Она отчего-то не сумела узнать по голосу. Удивилась — слегка. — Мы, гнус вас заешь, семья! Родню не выдают!
— Отпусти мальца и проваливай! Вон! Пшли! Прочь, сволочи! — загрохотал городок, сгрудившийся за её спиною.
Всадник ухмыльнулся. Поднял руку с кинжалом, будто собираясь извиниться.
Болт, пробивший брюшину Ветки, появился будто из воздуха. Она вздрогнула, неверяще посмотрела вниз, оглянулась на сельчан, на гурьбу малышей, столпившихся сразу за оградой. Сберегла времени и силы ровно на одно заклинание.
Улыбнулась и спустила искру с привязи за миг до того, как обрушились бы новые стрелы, копья и клинки.
***
— Тургрыувх, — отмахнулся тролль, похлопывая по надгробию Ветки недоеденной ногой. Судя по обрывку штанины и запаху онучи — солдатской. — Муръэхру кгуйт?
— Они-то? — Серб шумно вздохнул сквозь поседевшую гриву и щёлкнул хвостом. Оглянулся на драконов, банши и пук, перегородивших дорогу к селению. И на людей, оставшихся там, на холме. — Семья они.
И, за миг до стремительного прыжка и удара, добавил:
— Не отдадим!

КОЛЛЕКЦИОНЕР РЕДКОСТЕЙ

Когда Пирсон прибыл, местное акрианское солнце опустилось за горизонт, наступил вечер. Над площадью стайкой резвились стрекочущие чик-чирики, то и дело ронявшие вниз разноцветные огоньки. Разогнал летунов парящий пузырь, судя по размеру и форме, одноместный. Пузырь ярко светился и переливался всеми оттенками бирюзового, а значит внутри был пассажир. Спускался пузырь по спирали, плавно уменьшая скорость, и приземлился мягко и беззвучно в самый центр площади, недалеко от Пирсона. В небо тут же вернулись чик-чирики.
Стенки пузыря задрожали и окрасились в бледно-серый, когда пройдя сквозь его поверхность, на площади появилась прекрасная молодая акрианка, в изящном летнем платье, с развевающимися на ветру серебристыми волосами и сияющей улыбкой. Пирсон двинулся ей навстречу.
– Здравствуйте, я – Пирсон, профессиональный коллекционер редкостей с Земли… – произнёс он и тут же осёкся: акрианка, не прекращая улыбаться, приложила палец к губам.
Пирсон прислушался. Их шаги рождали тихую приятную мелодию – похоже, это было как-то связано с пористой структурой материала, покрывающего площадь. Приблизившись друг к другу, они остановились. Стало тихо.
– Вы танцуете? – спросила акрианка и, не дожидаясь ответа озадаченного Пирсона, взяла его ладони в свои и вместе с ним закружилась в странном ритме. Мелодия тотчас же зазвучала с новой силой.
Когда танец прекратился, они некоторое время слушали тишину, а потом акрианка положила тёплую ладонь Пирсону на лоб и пристально посмотрела ему в глаза.
– Вы найдёте то, что ищете, – сказала она и ободряюще подмигнула. – Возьмите мой парящий пузырь и летите к музею в центральном парке.
– Спасибо, – Пирсон улыбнулся смущённо.
Акрианка звонко рассмеялась и, пританцовывая, направилась к зданию космопорта.
Пирсон подошёл к парящему пузырю и шагнул внутрь, оказавшись в прозрачной капсуле с мягким сидением. Сев, он прокашлялся и озвучил своё желание лететь к музею. Почувствовалась лёгкая вибрация, и пузырь медленно поднялся в небо над площадью, затем картина за бортом неожиданно размазалась в светлое пятно, а спустя несколько секунд внизу уже нарисовался парк.
Пузырь опустился перед округлым белым зданием, на пороге которого одиноко стоял пожилой акрианец. Увидев Пирсона, он кивнул и дал знак следовать за ним.
– Добрый вечер, я – коллекционер…
– Мы знаем, она передала нам свои мысли.
Акрианец провёл Пирсона через несколько залов с причудливыми экспонатами к комнатушке, в центре которой на постаменте пылало нечто невообразимое.
– Вы знаете, у нас на Земле давно этого нет. Такая редкость в мою коллекцию.
– Уверяю, вам захочется поделиться.
– Нужна ёмкость? Как это перевозить?
– Дотроньтесь.
Пирсон протянул руку к экспонату и коснулся пальцем. По руке забегали искорки, волосы встали дыбом, а сердце бешено заколотилось.
– Чувствуете? Вы и есть ёмкость!
Ошарашенный Пирсон не помнил, как добрался до космопорта. Он вёз на Землю то, чего там так не хватало. Он вёз немного любви.

ПОЧТИ-ПЁС, КАК-БЫ-ОСЛИК И ДРУГИЕ

К зарядке стояла очередь, и Почти-Пёс замер, оставив только радио. Радио не выключалось никогда. По радио мог поступить приказ от Мальчика или от любого Взрослого. И тогда Почти-Пёс кинется выполнять приказ, даже с угрозой для своей жизни. Так устроены все питомцы.
На технической частоте трещал новенький, Мышебрюх: о его Девочке, Доме и первой Прогулке. Для анализа Почти-Пёс включил запись канала, но слушать сейчас не стал. О Прогулках Почти-Пёс знал значительно больше Мышебрюха. К сожалению.
Нет, Почти-Пёс совсем не против проводить всё время рядом с Мальчиком. Для этого Пёс и создан — веселиться вместе с маленьким человеком, выслушивать его обиды на Взрослых, утешать и поддерживать. Для этого у Пса были реакции: он мог положить голову на колени хозяина и тихонько вздохнуть; мог закрыть глаза лапами; мог скулить, вилять хвостом, подпрыгивать, радостно лаять; мог перевернуться на спину, дрыгать лапами и повизгивать.
Но Прогулок Пёс не любил. После одной из них он и стал Почти-Псом. Нет, не тогда, когда они попали под серный дождь и Пёс жался к скафандру Мальчика, а Мальчик смеялся и отпихивал Пса под жгучие струи, — раньше. Тогда Мальчик приказал Псу принести «вон ту ракушку», которая оказалась взрыв-камнем и Псу разворотило пасть. После этого случая в Дом пришёл Чиняла. Он ругался на Мальчика, Маму и Папу, починил верхнюю челюсть, а вместо нижней поставил какую-то губастую плошку с бородкой клином. Вот тогда Пёс и стал Почти-Псом.
— А ты как думаешь? — спросил Почти-Пса Как-Бы-Ослик.
Пришлось перемотать запись техканала. Разговор шёл про Школу. О чём ещё сплетничать, дожидаясь Детей.
— Мой Мальчик говорил, что внутри все Дети садятся в круг и слушают Учителя.
— Это мы знаем, — отмахнулся Как-Бы-Ослик. — Что ты думаешь про Учителя? Кто он?
Почти-Пёс задумался. Мальчик много говорил про Задания, про Уроки, про Вызов-к-доске, но почти ничего про самого Учителя. Очевидно, Учитель должен быть Взрослым, потому что ни один Ребёнок не будет слушаться другого Ребёнка, а Дети Учителя слушались. Но Дети иногда не слушались и Взрослых, а Учителя слушались всегда. Значит, Учитель был выше Взрослых.
Так Почти-Пёс и сказал.
— Выше Взрослых… — задумались питомцы. — Разве так бывает?
И тут Почти-Пёс сказал то, что подслушал от Чинялы:
— Кое-кто заставил Людей прилететь с Земли на Рудник.
— Учитель?
— Не один Учитель, целая Компания.
— А выше Учителей кто-нибудь есть? — спросил настырный Как-Бы-Ослик.
Почти-Пёс знал, но не ответил. Ему не нравился Как-Бы-Ослик, у которого только тело после Прогулки (хозяин приделал питомцу громоотвод) было от прежнего Ослика, а процессор и голова — от Страуса. У Почти-Пса от Страуса была задняя лапа, и ему было обидно, что Страуса (по приказу хозяина бросился с обрыва) как бы теперь и нет, и все считают Страуса на теле Ослика Как-Бы-Осликом, а не Как-Бы-Страусом.
— Попросить бы того, кто выше Учителей, отменить Прогулки, — размечтался На-Треть-Кот.
— Молись, — повторил за Чинялой Почти-Пёс.

ЖОРИК

Мы не знаем, откуда оно взялось. Машка говорит, что за мной приползло, но мне кажется, это она принесла. Я-то всегда прохожу дезинфекцию после походов наружу, у нас с этим строго, Иваныч следит. А Машка жалостливая, вот и тащит всех к нам. Правда, они дохнут быстро, только крыса одна хроменькая долго жила. И вот оно теперь прям прописалось.
Сначала-то оно мелкое было, всего с ладонь. Тихонько булькало в уголке. Я разок только посмотрел на него, пытался понять, что это такое. Но там ничего разобрать нельзя было, просто комок розовато-белой слизи. А Машка всё время возилась с ним, сюсюкалась, Жориком назвала.
Я её спрашиваю:
- Почему Жорик-то?
А она смеётся:
- Так есть всё время хочет.
Как уж она там разбирала, что ему надо, и чем кормила, я не знаю. Еды-то у нас самих не особо.
Потом оно булькать перестало. Я смотрю, лежит вяленькое и цвет поменяло. А Машка глядит на меня глазищами своими с тремя зрачками и вот-вот заплачет. Я и пошёл за докторшей нашей, Тамарой Игоревной.  Та послушала, температуру померяла, пальцем в перчатке брезгливо потыкала и говорит, что ничем помочь не может, неизвестное науке это существо. Ушла она, а Жорик совсем потемнел и корочкой покрылся. Даже пованивать начал. Я уж коробку приготовил, чтоб наружу его взять и там выкинуть, а Машка упёрлась, говорит, что не даст выкинуть. Чувствует, мол, она, живой Жорик.
И правда, через неделю лопнула скорлупка, и вылез Жорик. Это он полинял, оказывается. Побольше стал, шустрый такой, лазает везде, тащит всё подряд. Вот зачем тапок ему мой, если лап у него нет? 
И шуметь начал много: то пищит, то свистит, а временами, что сирена тревожная орёт. А стены-то у нас только внешние толстые, а внутри - перегородки картонные. Наши-то, как услышали в первый раз, испугались, вышли с вещами, построились, как положено. Машке извиняться пришлось. Даже Иваныч к нам зашёл, лекцию читал, что сирена важный элемент нашей безопасности ещё с тех времён, когда всё накрылась медным тазом, и что ей нельзя подражать.
Потом-то Машке всё же удалось объяснить Жорику, что нельзя так орать. Но он всё равно часто галдит и хулиганит, хоть и потише. Соседку нашу, бабку Нину, злит это сильно. Стучит нам в стену чуть не каждый день, ругается, что Жорик нас скоро сожрёт.
А я ничего, привык к нему. Он с хвостом моим смешно играет: прыгает из засады, типа напал, а потом скачет радостно. Да и на Машку, кажется, похож становится: мордочка появилась, глаза.
Сейчас вон снова линять собрался. А мне и интересно, каким вылезет. Ждём с Машкой.

САЛАГА: ПОСТ ПРИНЯЛ!

На ком любая школа держится, кто в ней ниточки дергает?
Известное дело – Завуч и Чуваз. 
Первый роль дневного старшины исполняет, серого кардинала и премьера. 
Второй – ночной атаман, знахарь и хранитель.
У директора, разумеется, свои важные дела и обязанности. Это монарх и президент, абсолютный властитель, да и хрен с ним…

– Кем и как заведено – не нашего ума дело, но так исстари повелось, – вещал мне Чуваз, ведя по школе. Я уважительно кивал: он был стар, мудр и лохмат. Стояла ночь, прекрасная первая ночь моего настоящего дежурства в школе. Пустынные коридоры загадочно освещались лунными бликами да одинокой лампочкой у лестницы. На первом этаже в закутке дремал сторож.

– Давай, салага, приступай, – распорядился Чуваз. – Охрана, буфет, туалет, дымоход, раздевалка.
Он прищурился, мол, озадачил ли меня? Но я все понял. Недаром диплом с отличием.
Итак, понеслось! Ущипнул сторожа за ухо, дунул в затылок – и старик отправился в обход по зданию. Я проверил запоры, наскоро осмотрел окна первого этажа, в кабинете директора подергал сейф.
Потом заскочил в буфет: контроль водяной и газовой линий, холодильника, кошмаризация тараканов, ревизия сосисок и масла. Плесени, ботулизма и бацилл не обнаружено.
В туалете было относительно чисто. Я лишь затер слово «…уй» на зеркале и утопил три окурка. 
– Вот это зря, – проворчал Чуваз, наблюдавший за моей суетой. Собирает он их, что ли?
В дымоходе неожиданно обнаружил сонного бабая.  "Гони его в шею!" – приказал Чуваз. Бабай вяло огрызался, но я его вытолкал за периметр и дал на прощание леща.
В раздевалке подобрал две пуговицы, монету, ручку, серебряную сережку-кнопку.
– Пострел. Молодца! – похвалил экзаменатор и повел, наконец, в свой подвал. Рисиденцию, как он выразился.
Резиденция школьного домового располагалась на минус втором этаже под кабинетом военрука. В ней присутствовали портрет Вождя, чучело бабая, ворох стенгазет и флаг, охраняемый нетопырем. 

На столе красовался серый ком, размером с мяч. Легендарное Великое Ядро, в котором спрессованы меловые крошки, фантики и жвачки, сломанные карандаши, пуговицы, семечки, окурки, флакончики, выбитый зуб, пионерский галстук, обрывки дневников и салфеток, а сбоку, как ухо таксы, болтался растянутый презерватив.
Я торжественно обхватил Ядро, приподнял и прижался к нему губами, словно в подушку погрузился. Такое вот крещение новичка. Типа торта, в который именинника шлепают лицом.
На миг окатило дрожью, сразу стало тепло и тихо. Исчезли звуки, пропали запахи, остановилось дыхание. 
Я вытащил найденные в раздевалке вещи, аккуратно прилепил к Ядру, как меня учили.
Чуваз одобрительно кивнул.
– Они обычно приходят под утро. По одному или по двое. Знаешь, что делать?
Знаю. Проверять привязку посетителя к школе, допускать к Ядру лишь на минуту, следить, чтобы не стырили значок или зуб…
Многим бывшим ученикам с возрастом хочется погрузиться в школьные воспоминания.
Хоть на минуту.
Хоть во сне зарядиться энергией Великого Ядра.

ОДИН РАЗ В ЖИЗНИ

Посыльный влетел в комнату, вытянулся перед Сергеем и быстро сказал:
– Беда, Сергей Иванович. Астероид всё так и летит, три дня осталось.
Сергея все называли по имени-отчеству, несмотря на то, что ему было чуть за тридцать, и он был моложе почти всех в Центре Спасения. Что поделаешь – работа у него такая. Ответственная.
Сергей снял очки виртуальной реальности, с сожалением выключил игровую приставку и спросил:
– Геологов посылали? Чтобы ядерный заряд заложили, ну или хотя бы касками метеорит раздолбали?
– Посылали, – кивнул посыльный. – Вернее, хотели. Только космический корабль сломался, а теперь уже поздно.
– А про ракету с белой краской вспомнили? Чтобы покрасить астероид в белый цвет, и тогда его давление солнечного света с орбиты сдвинет?
– Тоже пробовали, – посыльный достал платок из кармана и вытер вспотевший лоб. – Взорвалась ракета при взлёте, и теперь у нас весь космодром выкрашен в приятный белый цвет. Военные ругаются…
– А если просто ядерными ракетами шарахнуть?
– Тоже ничего не выйдет. Так можно астероид только перед самой атмосферой взорвать, и его осколки всё равно Землю заденут.
– Эх, – с досадой сказал Сергей и встал с мягкого дивана. – Вот и всё. Ничего, видно, не поделаешь… Закончилась моя огромная зарплата, фуа-гра с трюфелями за казённый счет, марочный коньяк и уникальный виски… Поездки на острова восемь раз в году, гоночные машины… Только десять лет и поблаженствовал. Теперь только пенсия.
– Почётная, – напомнил посыльный.
– Ну да, почётная. Не повезло мне. Вон, мой предшественник – досидел до шестидесяти, по старости на пенсию вышел.
– Зато его никто не помнит, а вы навеки останетесь в памяти как Спаситель Человечества.
Сергей подошел к столу, сел на простой деревянный стул, достал из ящика стола тонкий металлический обруч и надел его на голову.
– Ладно, чего уж там. Зря меня, что ли, учили столько лет, баловали, кормили, как на убой…
Сергей закрыл глаза и замолчал. Через минуту зазвонил стоящий на соседнем столе телефон. Посыльный снял трубку, немного послушал и вскричал:
– Получилось! Астероид сменил направление и теперь не опасен для планеты!
Посыльный посмотрел на Сергея и застыл. Вместо молодого парня в кресле сидел глубокий старик с совершенно седой головой.
– Сергей Иванович…
– Не надо, – махнул рукой Сергей. – Я знал, на что шёл.
Сергей встал со стула, медленно, шаркая ногами по полу, дошёл до дивана и опустился на него.
– Меня долго учили. Тесты, проверка способностей, экзамены, – проговорил старик. – Потом – работа… Просто ожидание случая, когда я могу пригодиться. Уж такой я узкий специалист, что могу что-то сделать всего один раз в жизни. Зато могу сделать всё. Могу избавить планету от астероида, предотвратить землетрясение, цунами, любую катастрофу. И теперь на мое место прибудет новый потенциальный Спаситель, для которого создадут исключительные условия для жизни. На всякий случай. Последний шанс человечества… А я – выхожу на пенсию.

ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИЦА

«Требуется помощница по хозяйству. Можно без опыта. Высокая оплата».
Объявление казалось странным и нелогичным. Неумелой уборщице обычно много не платят. Однако я была в отчаянии, поэтому решила позвонить. 
– Через два часа сможете приехать? Отлично, ждем.
В уютном особняке в престижном районе меня встретила хозяйка дома, очевидно, та самая женщина, что отвечала по телефону. Приятная дама средних лет сразу перешла к делу:
– У вас есть младшие братья или сестры?
– Да, брат, ему десять лет. Я помогала маме присматривать за ним. Но недавно я закончила школу и должна найти работу. А без опыта…
Чего я так много болтаю? Наверно, от волнения, ведь это мое первое собеседование.
– Без опыта трудно найти себе место в этом мире, – хозяйка сочувственно закончила фразу. – Что же, вашей главной задачей будет наводить порядок в игровой комнате моего сына. Оплата не почасовая, а за каждую уборку.
Когда дама назвала сумму, я поразилась. Интересно, что творит богатенький сыночек, если уборщице приходится платить как пилоту частного самолета?
– Но есть условие. Вы будете приходить только после моего звонка, выполнять работу и сразу уходить, не задерживаясь.
– Конечно, как скажете. Значит, с вашим сыном я не буду пересекаться?
– Надеюсь, что нет, – в глазах женщины мелькнул намек на тревогу, затем она торопливо добавила. – В этом нет нужды, он слишком занят, чтобы общаться с другими людьми.
Вернее, с прислугой, все понятно. Но я не гордая, мне деньги нужны, а не болтовня с избалованным ребенком.

Первый раз меня вызвали через два дня. Игровая комната оказалась просторным помещением без окон, но с необычным набором предметов: здесь были подушки, тренажеры, мягкие игрушки, когтеточки, гантели, брусья и многое другое. Несколько разорванных плюшевых зайцев пришлось выбросить, кое-где валялись клочья пуха и меха, пара брусьев нуждались в небольшой полировке. После пары часов прилежного труда я почти не устала, а комната сияла первозданной чистотой. Получив конвертик с обещанной суммой, я возликовала. С этим я легко справлюсь, меня не оскорбят и не отпугнут их дурацкие правила.
На следующий раз работы было немного больше, в третий наоборот, почти ничего делать не пришлось. Спустя пару недель я привыкла к регулярным вызовам и начала задаваться вопросом, чем же занимается богатый отпрыск и сколько ему лет, раз он влегкую разносит игровое помещение. 
Задержавшись после уборки, я получила ответ. В комнату вошел верзила с телом человека, головой тигра и здоровенными когтями. Увидев меня, он рыкнул и выбежал из помещения. Я пребывала в таком шоке, что даже не услышала, как вошла хозяйка.
– Смотрю, вы все-таки познакомились с моим малышом. Может, это и к лучшему. Вы отлично работаете, поэтому я надеюсь, что мы продолжим сотрудничество. А когда мой сын научится лучше контролировать себя, то вы сможете с ним пообщаться. Я всегда считала, что самый лучший учитель – это опыт и возможность набивать свои собственные шишки.

ИЗ ЗЛА

- Именем Закона, господин Маврос, отоприте немедленно!
Дверь сотрясалась от тяжелых ударов сразу нескольких кулаков.
- Знаю я вас, ищейки драные! Вам же только отвори, через минуту по всей моей квартире будут разбросаны улики по нераскрытым делам! 
- Мы здесь не для этого! Нам необходимо вручить вам официальное извещение!
- Знаю я вас, умники - повторил сутулый громила за два метра ростом. - Знаю, что за бумаги вы припёрли. Перевоспитать меня хотите? Мозги промыть? Думаете, подобное кому-то по зубам?
- Если вы не откроете сейчас, есть постановление штурмовать дом силами спецподразделения! Мы разнесём этот вонючий притон в щепки, зафиксируем вас кандалами и зачитаем уведомление принудительно! При любом раскладе, ещё до восхода луны, вы подпишете бумаги об ознакомлении с решением суда. 
Огромный человек, нехотя, приоткрыл дверь. В проём он не вписывался, поэтому приходилось нагибаться и сутулиться ещё сильнее. 
- А ну дайте сюда!
- Маврос Фенгари, решением суда, с учетом совершенных вами преступлений, вам будет назначен наставник-опекун за счет средств городского департамента. Поставьте свою подпись вот тут и вот здесь. 
- Вы идиоты? Какой ещё опекун?! Знаете сколько человек я убил?
- Не имеет значения. Так решил суд.
Он размашисто вывел пером два кладбищенских крестика на подсунутых ему бумажках. 
- Подписано. Убирайтесь!
- Это ваша подпись?
- Это ваше будущее!
Он почти уже снова захлопнул дверь, но какие-то чуждые для этого места звуки и мимолётное движение на краю поля видимости привлекли его внимание. 
Маврос вгляделся в сумрак переулка, где каждый день умудрялись кого-то расчленить, ограбить или изнасиловать, и не поверил своим глазам.
Там стоял ребёнок. Девочка в кружевном платьице. 
- Да вы совсем охренели!? - Маврос задохнулся от возмущения. - Кто её сюда притащил!? Тут на километр одни извращенцы, садисты и педофилы! 
Вокруг шевелились тени. Сразу несколько злобных рыл заходили с тыла. Парочка особенно отмороженных стояла рядом, не таясь, похабно кривя гнилые рты в жадных оскалах. 
        В глазах троих полицейских не было заметно тревоги. Надеются на своё оружие, понял он. 
        Зря.
- Не сметь, гниды!
Но кто бы слушал … 
        За плечом одного из копов мелькнул кривой топор. Гулкий хруст. Стон. Тело медленно осело в грязь. Оставшиеся открыли беспорядочную пальбу. 
А девчонку уже тащили, едва не разрывая на части.
- Убрали от неё лапы, звери!
Метнувшись, Маврос свернул одному шею, другому заехал коленом под рёбра, третьего опрокинул на чей-то, выставленный для нападения, нож. Но сзади навалились ещё несколько. Придавили к земле. 
- Неисправимые … - пролепетала девочка.
И проулок затопила стена живого огня. 
        Когда утихли вопли и стоны, Маврос не сразу поверил, что он ещё цел. Умирающий полицейский указывал пальцем на стоящую во мгле детскую фигурку.
- Твой опекун. Ты оберегаешь и учишь её. Она тебя. Так решил суд.
- Идём, - вздохнула малявка. Её платьице дымилось.
Кивнув, Маврос поплёлся за ней, чувствуя себя кому-то нужным.

ДИПЛОМИРОВАННЫЙ АКУШЕР ДОРОГОГО СТОИТ

Беда с этими возрастными первородящими! Мало того, что решаются на этот подвиг не раньше тридцати пяти, а то и сорока, да еще и все поголовно сдвинуты на здоровье будущего чада. Ну ладно, тоннами поглощают всякую зелень, прячутся от солнца, занимаются физкультурой для развития мышц тазового дна и становления правильного дыхания, психотерапией от депрессии... Но при этом, такое необходимое УЗИ мы делать не желаем! «Ах, излучение! Ах, вредно!» Ну и получают на выходе всякие сюрпризы, подобные вот этому. Хорошо еще не какая-то генетическая гадость.
- Давайте, мамаша, работайте! Тужьтесь-тужьтесь! Вот сейчас, вместе со схваточкой… Вдох и все силы вниз. Вниз, я говорю, не раздувайте щеки!
А славно, что я успел закончить эти дорогущие спецкурсы. Вот ведь, даже и не думал, что так скоро пригодятся! Особенно те дополнительные практики. А я на них забить собирался. И тогда мог бы пропустить сегодня, не обратить внимания. Так, вот здесь нажмем, еще… Оп! Ага, ну, здрасьте! Наконец-то, любопытный ты наш!
- Сестра, готовьте ванночку с физраствором и зажимы А-ДС. Да-да, что слышали. И побыстрее!
- Мамаша, вы там не заснули? Устали? Увы, отдыхать пока еще рано. Что? Да, головка уже прошла. Почему так долго? Ну, кроме головки еще и остальное должно выйти. Ах, вам говорили… Ну да, обычно после головки легче, но, знаете, все очень индивидуально…
Головка… Сегодня у нас главное, чтоб брюхо прошло. Чем он там зацепился? Аккуратненько, вот так. Хорошо, сейчас расправим и прижмем…

- Кстати, а ваш врач не говорил, что у вас не стандартный плод? Говорил. Но УЗИ вы все равно не сделали. Ну да, конечно, излучение могло повредить ребенку.
Нет, я не против толерантности. Конечно, уважать надо все расы и любые человеческие отклонения. И нечеловеческие тоже. Вот только раньше, когда бабы старались рожать от мужа, ну, или, хотя бы от хорошо знакомого соседа, было проще. Это вам не одноразовое знакомство с обаятельным мачо. И последствия были не такие кардинальные…
- Давай-давай, молодец, еще немного! Оп-па! Ух, какой ты длинненький. Мамочка, все в порядке, теперь не спешим, спокойно дышим, можно начать отдыхать.
Скользкий–то какой! Не уронить бы. Во-во, правильно, сам держись. Ага, зубов, как и положено, пока нет. Ну, хоть на этом спасибо.
- Вот и все! Видишь, справились. Прошла и головка, и все остальное. Что? Кто родился? Ну, как тебе сказать… Нет, не мальчик. И не девочка. Черт их знает, как тут пол различить. Сама теперь разбирайся. Эй, стоять! Вот этого нам не надо! Сестра, нашатырь!
Извивающийся змееныш не был, конечно, похож на того мужчину, который очаровал эту даму девять месяцев назад. Настолько, что она наконец-то решилась позволить себе ребенка. Да, всем хорошо известно, что в человеческой ипостаси драконы весьма обаятельны и привлекательны. А вот их детеныши предпочитают истинный облик с рождения и до пяти-шести лет.

ОБМЁНЫШ

В колыбели лежал уродец с крупной головой, короткими кривыми ножками и хилыми ручками. В его мутных зрачках отражалось озабоченное лицо Кристи.
 — Коли ты выпускница знахарской академии, то скажи, что с моим Юргисом, — попросила крестьянка.
 — А сколько месяцев отроду?
 —Два года ему. Не сидит, не говорит, с боку на бок сам не повернётся.
 — А другие дочки-сыночки есть? — робко спросила Кристя, оглядываясь в полутёмной избе.
 — Всех бог прибрал. Я щедро заплачу, коли поможешь.
 Кристи взяла ребёнка и чуть не уронила, такой он был тяжеленный. Юргис недобро покосился на Кристи, и она со вздохом положила малыша обратно, задрав рубашонку.
 —Смотрите, какой вздутый живот!
 — Да этот обжора год двух кормилиц сосал. Теперь ест и кашу, и суп, и курятину. Иной раз по семь караваев уговорит. Потом злой дух от тела.
 — Дай-ка веник, хозяйка.
 Удивлённая крестьянка принесла веник с длинным голиком. Кристи резко перевернула Юргиса на живот. Под задранной рубашонкой вильнул короткий хвостик. Недолго думая девушка стала стегать Юргиса веником. Изба огласилась благим матом. Изворачивался и орал басом Юргис. Визжала крестьянка, оттаскивая девушку от сыночка.
 Юргис изловчился развернуться, и его острые  зубы  защёлкали с необычайной быстротой,  норовя укусить Кристи за руку. Но девушка стегала до тех пор, пока не обломала все прутики. Ни задница, ни живот уродца даже не покраснели, а  крестьянка устала верещать и  застыла в изумлении.
 — Отпусти, твоя взяла, — захрипел Юргис.
 — Поклянись, обмёныш, что правду скажешь, где настоящего малыша искать? Не то веников у нас много, со всей деревни снесём, — задыхалась от усердия Кристи.
 — Клянусь, скажу.
 Крестьянка охнула и села на земляной пол, закрыв ладонью рот. Кристи отбросила голик и отступила от колыбели, обмёныш с кряхтением сел в колыбельке.
 — У, хитрая ведьма. Этому нынче в академиях учат? Иди в полночь на опушку леса, отнеси горшок с кашей, холщовое полотенце с красной вышивкой, лапти липовые, шапку овчинную. Позови лешачка-старичка и скажи, что не ценят люди нашу помощь. Пущай он ребёнка домой возвертает.
 — Вот спасибо, милая, – залепетала крестьянка, вытаскивая из-за пазухи платок с монетами.
 — Погоди благодарить, — хихикнул обмёныш, — кто вам в сети рыбу приманивал? Из-за кого каждый год по три приплода у овец? Отчего яйца сплошь двухжелтковые? Из-за кого коров мор не берёт? Придёт твой сынок, дурак дураком. И не знает ничего, и не умеет. Пятнадцать лет кормить, уму-разуму учить, к работе приставлять, а толк выйдет ли?   
 Крестьянка сунула Кристи медяк и подтолкнула её к двери.
 — Иди-иди, милая. Не тому тебя в академиях учили, пользы никакой от трудов твоих.
 Кристи и сообразить не успела, как обнаружила себя на пороге избы.
 — Не зря я училась, надо начатое до конца доводить, — пробормотала она, — к лешачку пойду, надеюсь, там Юргис надоел порядком. Спит да ест, в свивальники гадит. Ни в капканы зверя приманить, ни приплода у лосей, да и яйца в гнёздах сплошь кукушечьи.

ЦВЕТОВОЕ ПРЕДПОЧТЕНИЕ

У каждого имеются предпочтения. Любимая музыка, сорт пива, любимая женщина и любимый цвет. 
Лет двадцать назад довелось мне оказаться на рудниковом астероиде в отдалённой системе. С деньгами возник напряг и мне, классному электронщику, пришлось согласиться на работу диспетчером  в паре с Бобом — таким же потерявшимся. Внешне мы были схожи, словно братья, и предпочтения почти одинаковые  — кроме цвета, но об этом позже.
Ранее на астероиде пыхтела фабрика по производству роботов. Когда добыча прекратилась, персонал убыл и фабрику законсервировали. А чтобы оборудование не растащили, наняли нас.
Про цвет я не просто так упомянул. На астероиде бушевали магнитные бури, радиомаячки были бесполезны. Чтобы прибывающие яхты не убились об скалы, поставили маячки световые: красненькие и зелёненькие.  Красненькие — опасность, сюда нельзя. Зелёненькие — ровная площадка, сюда можно. Бобу почему-то нравились зелененькие, а мне, тоже почему-то — красненькие.
Не прошло и месяца, как на фабрике появились металлозавры — так в те времена звали удачливых спекулянтов, разбогатевших на рудниках. Появились эти барыги не просто так, а с конкретикой: развлечься. Чем, спросите вы, можно развлечься в богом забытом месте? Фабрика! Точнее, её склады, где хранились тысячи роботов. Так вот, металлозавры приноровились перепрограммировать тех роботов, после чего ходячий металлолом превращался в бегающую дичь.
Охотились металлозавры всегда под кайфом. Чтобы выглядело реалистичнее — роботов наряжали.  Зрелище, скажу я вам, не для слабонервных. И всё бы ничего, но нагрянула беда. Нагрянула в тот момент, когда я мертвецки спал после дежурства. Боб шёл по территории, обозначенной красненькими маячками, но это не защитило его от охотников. Следствие потом всё списало на нарушение техники безопасности. Понятное дело, почему. А ведь у металлозавров велась запись охоты, и если бы эта запись не попала потом ко мне…  Но кому-то из законников захотелось, чтобы запись ко мне попала.
Вы не представляете, что я испытал, даже не смог досмотреть. Они стреляли в упор, они добивали ползущего Боба холодным оружием, они делали селфи, наступив на его тело, и я не мог оставить это безнаказанным.
Когда контракт истёк, я те места покинул, спрятав в скалах умную коробочку — я ведь электронщик. Ещё через полгода появились металлозавры — те самые. Оставленная мною коробочка, опознав яхту, инвертировала сигналы маяков: зелёненькие стали красненькими, а красненькие зелёненькими. Диспетчер, по стечению обстоятельств, был мертвецки пьян, когда яхта врезалась в скалу. 
Вы спросите, а не боюсь ли я это рассказывать?  Во-первых: я не сообщил, в какой звёздной системе это случилось. А во-вторых: дело давно закрыто и похоронено в архивах. 
Вот, собственно, и всё, если не считать предпочтения в цвете: сейчас я владелец скромного золотого рудника. Цвет благородного металла, знаете ли, успокаивает.

ПРОГРЕСС, СЛАВА, ЖАЖДА
Вячеслав Громкий сиял, как старая комета в потемках. Отчего? Да ведь в его руках оказался новенький, хромом сверкающий, только купленный в магазине «Дом для творца», потрясающий агрегат. Чудо техники, про которое ученые горемыки прошлых столетий с завистью пробормотали бы: «пути прогресса неисповедимы…». А Уолт Уитмен сильнее бы пропел на пару с Вальтером Беньямином гимн демократизации искусства.
Вячеслав давно все решил. Неделю назад, как увидел мысленную рекламу «Концерна» о новой литературной машине. Великого ритмического, рифменного, стилистического и смыслового станка. Ну и прочих писательских функций, доведенных до механических, программируемых и синтезируемых операций. Словом (точнее, двумя), «Литературный Генератор №3». Или Литгений Третий, как его ласково  прозвали новые писатели. И порой добавляли «имени К. Саймака», памятуя его «Силу воображения».
Вячеслав Громкий подходил к своему подъезду и обдумывал авторский псевдоним:
«Все-таки, Слава Гром. Это звучит сильно! Хлестко. Хотя, может, уточнить у Генератора… Может. Но это почти дурной тон в профессии. Хоть что-то надо делать и самому».
Вячеслав Громкий, без пяти минут взрыв литературной материи под товарным знаком «Слава Гром», зашел в квартиру, переоделся, сварил кофе в ИИ-турке, оставил уличные одеяния для рободомохозяйки. Довершив эти ритуальные действа, он распаковал Литгения Третьего, установил его на столе, подключив все беспроводные порты к беспроводным розеткам и иным беспроводным необходимым гаджетам и устройствам. Наконец-то Слава Гром сел, включил ларец с механизированной магией и, задействуя пропитанные самыми важными замечаниями из курса «Специальность писатель-техник второй категории» сгустки мысли, принялся вводить требования своей творческой воли.
«Начнем с детективной завязки Кристи, – решил Вячеслав, медленно превращаясь в Славу Грома. – Затем добавим гнетущего психологизма Достоевского. Сделаем остановку на пышных описаниях природы от Тургенева, далее перейдем к тучным, но конкретным и сильным мыслям по Толстому, отчеканивая все трагической кульминацией в лучших традициях Эсхила, а потом, раз уж потревожили греков, закончим комичным неистовством Аристофана».
Шестеренки, сцепления и схемы Литгения пришли в движение. Творчество наконец-то началось. Внутри машины атомарных размеров Гастон Галлимар прокричал в сонном цехе:
- Русские, британцы и древнегреки! Агата, Федор, Иван, Лев, Эсхил и Аристофан, за работу! Наш ждет читатель!
Пришла ли слава к Славе, остается неизвестным. Точнее, тенью той сумасшедшей во всех смыслах работы, которую провели спецы «Концерна» по клонированию, реплантации воспоминаний и уменьшению великих писателей прошлого до микроскопического уровня. Что делать, прогресс, как и желание славы с жаждой прибыли, не стоит на месте.